Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

«Г. Шаляпин хочет иметь успех. Какой когда можно. В 1905 году он желает иметь один успех. В 1911 году желает иметь другой. Конечно, это тоже “политика”. Но человек, занимающийся ею, может быть, и:

Политический мужчина. Но какой же он:

Политический мужчина? Г. Шаляпин напрасно беспокоится думать, что эта его сторона кого-нибудь интересует. Относительно г. Шаляпина можно быть различных мнений. Один считает, что он:

Всеобъемлющий гений! Другие позволяют себе находить, что этот отличный певец был бы слабым драматическим актером. Но, слушая, как г. Шаляпин поет “На земле весь род людской”, мучиться вопросами:

А каких он политических убеждений? Это всё равно, что есть суп из курицы и думать:

Какого цвета были у нее перья? Кому это интересно? Г. Шаляпин напрасно тревожится. Немного лавровишневых капель отличное средство и против этой мании преследования, и против маленькой мании величия.

Только, когда пьешь лавровишневые капли, не надо говорить:

За республику!»

Стремясь быть подальше от оголтелой российской прессы, Шаляпин 8 января 1911 года уехал в Монте-Карло. Но и за границей артист покоя не обрел. В «Маске и душе» он описал такой случай:

«Возвращаясь как-то из Ниццы в Монте-Карло, я сидел в купе и беседовал с приятелем. Как вдруг какие-то молодые люди, курсистки, студенты, а может быть и приказчики, вошедшие в вагон, стали наносить мне всевозможные оскорбления:

– Лакей!

– Мерзавец!

– Предатель!

Я захлопнул дверь купе. Тогда молодые люди наклеили на окно бумажку, на которой крупными буквами было написано:

– Холоп!

Когда я, рассказывая об этом моим русским приятелям, спрашивал их, зачем эти люди меня оскорбляли, они до сих пор отвечают:

– Потому, что они гордились вами и любили вас.

Странная, слюнявая какая-то любовь!»

Об этом происшествии в заметке «Нападение на Шаляпина» 6 февраля 1911 года своим читателям сообщила газета «Русское слово». А через 18 лет один из участников возмутительной акции, бывший меньшевик Владимир Розанов, в статье «Ночное нападение на Шаляпина» (Каторга и ссылка. 1929. № 1), считая себя совершенно правым, написал: «Подумайте, пел “Дубинушку”, призывал разогнуть “наболевшую спину” и подобрать “на царя и господ – покрепче, потолще дубину”. Он – сам мужик, выходец из народа. Срывал по всем городам аплодисменты за это – ведь, ему за это аплодировали несколько лет подряд. Друг Горького! Приезжал с визитом к Плеханову, даже свою фотографию ему оставил. Ну, скажите, пожалуйста, зачем он ездил к Плеханову, кто его тащил к Плеханову? И вдруг – бух на колени! Зачем? Почему? Чем объяснить такое поведение?.. Беспринципностью? Нет, этого мало сказать – беспринципностью. Беспринципные люди к Плеханову не ездят. Они не знают его имени. А кто знает его имя, тот знает и его положение, и его сущность. Эти аплодисменты за “Дубинушку” обязывают. Ведь “Дубинушку” он стал петь по своей инициативе. Ведь он мог петь и Чайковского, если хотел бы иметь только музыкальный успех, а не политическую популярность!»

Действительно, с Георгием Валентиновичем Плехановым и его женой Розалией Марковной Шаляпин был знаком и даже подарил им свою фотографию с надписью: «Милейшим супругам Плехановым на память о свидании и в знак искренней симпатии. Фёдор Шаляпин 26/III 909. M. Carlo». И вот, начитавшись прессы, Плехановы фотографию вернули с припиской: «Возвращаем за ненадобностью. Г. Плеханов. Р. Плеханова. 1 марта 1911 г.».

Шаляпин находился в очень тяжелом моральном состоянии. Он даже подумывал о том, чтобы остаться за границей, не возвращаться на родину. 24 февраля 1911 года артист написал директору императорских театров В. А. Теляковскому:

«Дорогой Владимир Аркадьевич!

Вы, наверное, осведомлены и читаете, что пишут обо мне газеты правого и левого направления, – они отказывают мне и в совести, и в чести.

Это уже настолько дурно с их стороны по моему адресу, что подобное вынуждает меня подумать о продолжении моей службы в импер<аторских> театрах, с одной стороны, и о жизни в милой родине – с другой. <…>

Итак, ненавистники мои добились, наконец, победы надо мной и вот-вот уже будут ликовать… но ликование их снова будет отравлено, ибо зажать мою голову совсем им не придется, и если я буду лишен возможности петь у себя на родине, я всё же буду петь (и постараюсь хорошо петь) за границей, где, надеюсь, слушая меня в театре, вместе с аплодисментами не будут кричать мне разные оскорбления, уничтожающие до минимума всякого, кто их произносит».

К счастью, тогда за границей Шаляпин не остался.

А что же Пешков? Как он воспринял случившееся? История с «коленопреклонением» «ушибла» его, как выразился сам писатель. Он 15 января 1911 года в письме, адресованном Е. П. Пешковой, сделал приписку для сына:

«Плохо, брат, мое дело, бьет меня судьба в лицо прямо и – злобно бьет. Выходка дурака Фёдора просто раздавила меня – так это по-холопски гнусно! Ты только представь себе: гений на коленях пред мерзавцем и убийцей!