Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

Фёдор Иванович постоянно переезжал, давая концерты в Стокгольме, в Христиании (Осло), в Гетеборге, в Лондоне и других городах, посетил Америку, Австралию, Японию. Находясь в Берлине, артист дал интервью местной русской газете «Накануне» (беседу вел журналист К. Спасский): «Я – русский, заявил Шаляпин. Я люблю Россию. Я люблю искусство и Россию – и больше ничего. Я живу в искусстве и в России, – это воздух, которым я дышу… Я люблю Россию не так, как вы, – вы любите Россию так-то и потому-то, у вас какие-то формулы и какие-то рассуждения есть на этот счет, а я – без формул и рассуждений. Я сердцем люблю Россию. Просто. “Вообще”. Понимаете?.. <…> Приемлю ли я советскую власть? Я, видите ли, самого этого слова – “приемлю” – не понимаю. Что это значит: “приемлю”? Как можно не “приять” Россию?.. Читал я, знаете, что-то такое в этом роде, какие-то интеллигентские рассуждения на этот счет – читал, читал – и заснул. Не понимаю я… Но если уж вы на этом слове – “приемлю” – настаиваете, то – да, конечно, я приемлю советскую власть. Как же иначе? Как можно не приять? Ведь ежели не приять, так, значит, из России бежать надо, – а я из России бежать не могу».

Через неделю, 21 сентября, та же газета напечатала письмо Горького на аналогичную тему:

«Распространяется слух, что я изменил мое отношение к Советской власти. Нахожу необходимым заявить, что Советская власть является для меня единственной силой, способной преодолеть инерцию массы русского народа и возбудить энергию этой массы к творчеству новых, более справедливых и разумных форм жизни.

Уверен, что тяжкий опыт России имеет небывало огромное и поучительное значение для пролетариата всего мира, ускоряя развитие его политического сознания.

Но по всему строю моей психики я не могу согласиться с отношением Советской власти к интеллигенции. Считаю это отношение ошибочным, хотя и знаю, что раскол среди русской интеллигенции рассматривается – в ожесточенной борьбе – всеми ее группами как явление политически неизбежное. Но это не мешает мне считать ожесточение необоснованным и неоправданным. <…> Люди науки и техники – такие же творцы новых форм жизни, каковы Ленин, Троцкий, Красин, Рыков и другие вожди величайшей революции. Людей разума не так много на земле, чтобы мы имели право не ценить их значение».

Пешков из Герингсдорфа переехал в Сааров, затем – в Шварцвальд, далее – в Берлин, оттуда – в Чехословакию, наконец, 23 апреля 1924 года прибыл в Сорренто, где остановился надолго.

24 июля 1924 года Шаляпин написал другу из Парижа:

«Дорогой мой Алексей Максимович,

моя “природно-неистовая” лень, с одной стороны, и некоторая застенчивость насчет писания, с другой, заставляют меня писать очень мало и даже таким людям, как, например, ты, которого я бесконечно люблю и для которого, – если бы было повелено тобой, – сел бы, как старинный дьяк – и писал бы, писал бы день и ночь. <…> Кругом народ стонет, а я злоблюсь и не имею ни сил, ни знаний, как ему помочь, да и можно ли? Поможешь ли? Да и разобраться трудно, кому нужно сейчас помочь и как? Кругом идет какой-то сплошной сыск. Верить некому. Кажется, говоришь с дружно настроенным к тебе человеком – оказывается доносчик. Все злы! Все обижены, а еще есть и такие, которые уверены, что всем их несчастьям причина – я. Вот и поди! Поношение идет вовсю. “Россия дрянь”, “народ – сволочь”, и т. д. и т. п. Всех их здесь вижу, слышу и думаю: “Если это народ российский, то… дрянь, а может быть, и сволочь”, а тут же сейчас думаю о себе: “А я?.. Лучше?.. Едва ли!.. Разве только что позиция моя выгоднее ихней, а остальное: ем!!!”…

Милый Алексей Максимович, очень я соскучился по тебе, и часто с Марьей моей мы толкуем о тебе, о разных прожитых вместе днях, о твоих переживаниях и настроениях. Любим мы тебя неописуемо. …Я махнул бы [к тебе], да проклятая болезнь привязывает меня к докторам, к Парижу. У меня всё тот же старый гайморит, и, вероятно, придется делать операцию. <…>

Езжу по Америке вдоль и поперек. Отвратительно! Вот и теперь, в октябре, поеду снова. Ой-ой! Как не хочется! Тяжелая страна! А вот, видишь, еду, не люблю ее, а еду – свинья! – за деньгами, за золотом. Продаю душу за доллары – выругал бы себя покрепче, да что-то жалко становится. Люблю себя-то, скотину, люблю бесстыдника! <…>

Сейчас пришел Зина (Зиновий Пешков. – Е. Н.). Говорит, что на днях едет к тебе. Вот было бы славно, если бы ты с ним вместе приехал к нам».

В письме ярко выражено настроение человека, оторванного от Родины.

Пешков ответил 11 августа 1924 года:

«Дорогой друг мой,

письмо твое я получил, тоном и содержанием его – недоволен.

Ты в письме обидно ругаешь сам себя; а, на мой взгляд, делать этого не надо, ведь, изругав Шаляпина, ты лучше, чем есть, не будешь, а ругаясь, – можешь обидеть артиста в себе. <…>