Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

Чопорные англичане, сидевшие перед нами, в сцене смерти Бориса встали, забыв о сидящих сзади.

В антрактах Алексей Максимович, взволнованный и возбужденный игрой Фёдора Ивановича, ходил к нему за кулисы, а мы оставались в партере, боясь помешать их беседе.

По окончании спектакля, желая выразить Фёдору Ивановичу свое восхищение, за кулису пошли все мы. Там была Мария Валентиновна, вторая жена Фёдора Ивановича, с которой меня познакомили, Максим и Иван Николаевич были знакомы с ней раньше.

Фёдор Иванович и Мария Валентиновна пригласили нас поужинать в подвальчик, где всегда собирались артисты, художники, писатели; столы и стулья были сделаны из бочек, на полках по годам стояли коллекции вин. В нише подальше от публики нас ждал накрытый стол с разными закусками и винами. Кроме нас, были приглашены художник Коровин, Н. Бенуа и еще кто-то, не помню.

За столом было очень весело. Фёдор Иванович и Коровин, оба блестящие рассказчики, состязались в остроумии.

Все были в очень хорошем настроении. Алексей Максимович и Максим много интересного рассказывали о Советском Союзе, отвечали на массу вопросов, в заключение Алексей Максимович сказал Фёдору Ивановичу: “Поезжай на родину, посмотри на строительство новой жизни, на новых людей, интерес их к тебе огромен, ты захочешь остаться там, я уверен”. Мария Валентиновна, молча слушавшая, вдруг решительно заявила, обращаясь к Фёдору Ивановичу: “В Советский Союз ты поедешь только через мой труп”.

После такого заявления жены Фёдор Иванович как-то сразу затих, настроение у всех упало, Алексей Максимович замолчал, Максим помрачнел».

3 мая 1929 года Шаляпин сообщил дочери Ирине из Парижа: «Я только что приехал из Рима на машине (Isotta Fraschini), там купил ее по случаю недорого. В Риме я пел два вечера (18 и 20 апреля. – Е. Н.) Бориса Годунова – успех имел колоссальный. Алексей Максимович приезжал из Сорренто – слушал. Мы провели с ним несколько милых вечеров». Эти встречи друзей оказались последними.

Пешков 31 мая 1929 года опять приехал из Италии в Москву. Правда, весь 1930 год он, выжидая окончания острой политической борьбы в СССР, провел за границей (в этом году, в декабре, И. В. Сталин добился снятия А. И. Рыкова с ключевого поста председателя Совета Народных Комиссаров СССР). В мае 1931 года писатель снова в Москве. А с мая 1933 года он уже постоянно живет в России. Последний раз родной Нижний Новгород Пешков посетил в августе 1935 года.

Алексея Максимовича Пешкова, выступавшего в печати под псевдонимом М. Горький, не стало 18 июня 1936 года. Через два дня урна с прахом писателя в присутствии руководителей партии и правительства была замурована в Кремлевскую стену.

Шаляпин узнал о кончине друга 20 июня, находясь на борту парохода «Нормандия» (по пути из Америки во Францию). В этот же день он послал телеграмму соболезнования Е. П. Пешковой. Мемуарный очерк «Об А. М. Горьком» Фёдор Иванович начал писать еще на борту парохода, закончил через несколько дней после приезда в Париж. Местная русская газета «Последние новости» напечатала его 10 июля. В очерке Шаляпин сказал:

«Что же был за человек Алексей Максимович?

Мне думается, что в черной куртке всякий человек выглядит более или менее благополучно. Человека надо видеть в бане, чтобы понять яснее. Мы с Горьким нередко ходили в баню. И я увидел как-то, что у него не то чтобы горб, а вот крыльца на спине сильно выдаются, грудь впала, и на ногах видны расширенные вены. А кроме того, смотрю, есть какие-то затвердения и шрамы. Я ему говорю:

– Что ты, брат, горбишься, что напрягаешь жилы?

Тут он мне и рассказал понятно на всю жизнь вот что:

– Эх, брат Фёдор, сейчас мне стало легче, а вот, видишь, – и он показал шрам на груди около сердца, – вот это я по глупости, вероятно, отчаявшись от жизни в те поры, самозарядным пистолетом стрелялся…

– Как так? Почему?

– Не находил смысла продолжать жизнь, столько было лжи и тяжести кругом. <…> Вот, тут я стрелялся, а тут ребра поломаны.

– Что же это ты, в самом деле, – шутил я, – то стреляешься, то ребра ломаешь!

– Не я ломал ребра, а мне ломали. А было это так. В одной деревне, в которой мне случилось быть нечаянно, я увидел такую сцену: голая женщина с распущенными волосами в оглоблях наместо лошади, а мужики, сидя в телеге, хлестали ее кнутами. За неверность мужу. В сторонке поощрительно, молча, стоял поп. Ты понимаешь, как на это смотрел я… Подошел я и крикнул: что вы, сукины дети, очумели, что ли? Что делаете?! А поп мне и говорит: ты кто здесь такой? Что тебе надо?.. Размахнулся я да попа и ахнул… Ну, а потом очнулся в канаве. Да и потому только, думаю, что, на мое счастье, пошел дождь и в канаве потекла холодная водица, которая меня и привела в чувство… Едва-едва ползком добрался до какой-то сельской больницы. Вот тебе и ребра… <…>

Что бы мне ни говорили об Алексее Максимовиче, я глубоко, твердо, без малейшей интонации сомнения знаю, что все его мысли, чувства, дела, заслуги, ошибки – всё это имело один-единственный корень – Волгу, великую русскую реку, – и ее стоны…».