Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

– Ты во многом прав и почти все угадал, мой мальчик. Кое-что хочу тебе рассказать. Не в оправдание, совсем нет. Никогда в жизни. Просто для тебя. Для обшей картины, как говорят по-русски. Мои родители, евреи и коммунисты, были расстреляны одними из первых. В Страсбурге. Французские газеты с упоением смаковали детали. Когда немцы вошли в Париж, у меня не было другого пути, чем тот, который я выбрала. Да, я убивала и ни о чем не жалею. Ну или почти ни о чем. У меня нет детей. Все, что у меня есть, – это Виктор. Единственный мужчина в моей жизни. Когда над ним повисла угроза, я должна была сделать все, чтобы ее отвести. Именно я и никто другой. Я устала за него бояться. Я устала держать на столе оружие, накрытое газетой. Понимаешь? Да, ты опять прав, нам несли много разных вещей уезжающие из Парижа люди. Часть до сих пор лежит в хранилище в Женеве. Часть мы с радостью вернули или самим выжившим людям, или уже их наследникам. Но многое еще там. Когда нас не станет, швейцарское адвокатское бюро будет продолжать разыскивать хозяев вещей. Невостребованное продадут через семьдесят пять лет после окончания войны. Чтобы все это содержать, мы с Виктором и работаем. Это очень помогает выживать, ты знаешь… А вообще, я горжусь знакомством с тобой. Если так пойдет и дальше, ты покоришь мир. Или его часть. И последнее. Ты хочешь остаться у нас работать? Думаю, что не хочешь. К сожалению. Но я обязана спросить.

– Простите, но нет, не останусь. Катя Гранофф познакомила меня с господином Кугелем[51]. Это владелец одной из лучших антикварных галерей Франции, насколько я понимаю. Мне очень хочется поработать и поучиться у легенды.

– Я это чувствовала. Завтра Виктор передаст тебе от нас подарок. От мертвых и от живых. Я думаю, ты его заслужил. Теперь уходи. Удачи тебе, малыш.

Мы обнялись с худенькой старушкой. Долго и крепко. Как тогда она обнимала Рене и Доминика. На глазах у нас обоих были слезы. Жизнь переворачивала еще одну страницу. У нее – одну из последних. У меня – одну из первых. Виктор проводил нас с дядей до двери, над которой колокольчик ответил нам своим собственным прощанием. Морозный парижский свежий воздух сам предлагал нам пройти сквозь него пешком. Сзади осталось прокуренное помещение и истории людей, о которых еще недавно я ничего не знал…

Сидя в знаменитом La Coupole на бульваре Монпарнас, я слушал почти исповедь, нет, тайну, которую мне бы никогда рассказывать не стали, если б не сегодняшний вечер. И теперь постепенно я понимал почему.

– Нас арестовали здесь, прямо напротив столика, где мы сидим, только через дорогу, в кафе Le Select. Красивое название – кафе «Избранное», ты не находишь? Мы сидели втроем и пили пастис – анисовую водку, чуть разбавляя ее водой. Все бригады Сопротивления начинали готовиться к восстанию. После Сталинграда немцы трещали по всем швам на востоке. Было ясно, что русских уже не остановить. Американцы открыли второй фронт. Руководство Сопротивления и де Голль приняли решение начать через несколько дней восстание. Надо было, в силу наших возможностей, помочь союзникам и освободить Париж. Это был наш долг, наша цель, наш шанс отомстить. Всех троих схватили прямо за тем столиком коллаборационисты в штатском и полицейские. Потом подоспели и немцы. Нас отвезли в гестапо. Били по очереди, чтобы мы слышали крики других. Особенно Виолетты. Охота шла в основном за ней. Мы были пешками. На улице Бломе, около мэрии пятнадцатого округа, из небольшого отеля была сделана тайная тюрьма. Вот туда нас и бросили. Несмотря на все секреты, нашим очень быстро сообщили, где мы находимся. Было решено попытаться отбить нас с Виолеттой и Полем. Виолетта была беременна, и к тому же она слишком много знала.

Это было опасно для подполья и предстоящего восстания. Их было десять, включая совершенно не приспособленного к таким операциям Виктора. Питерский интеллигент, он и винтовку как следует не умел держать. Но он захотел идти. Это же его жена! Минут через тридцать после начала штурма их осталось в живых трое: Рене, Доминик и раненный в ногу Виктор. Но случилось то, что случилось. Один полицейский открыл нам камеры. Виолетта лежала вся в крови на полу без сознания. Он успел мне шепнуть, что Поль Пелисье – предатель, и вывел нас на задний двор, где расстреливали наших товарищей. Я не стал и не мог реагировать на Поля. Дотащить Виолетту одному было невозможно. Для чего тот легавый это сделал? Мне кажется, он понимал, что все кончено, и хотел получить козыри на будущее. Он убежал от нас куда-то вперед и быстро пропал из виду. Мы же недалеко ушли по соседней улице, нас спрятал у себя в магазине какой-то сердобольный старик. А очень скоро немцам стало не до нас…

– Это отсюда у Дорит такая ненависть к французским полицейским?