Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

Я взглянул на киоск. Слева от него находился худощавый пожилой человек выше среднего роста и внимательно смотрел в нашу сторону. Хотя реально понять, куда смотрит человек, с такого расстояния трудно.

– Нет. Первый раз вижу.

– А мне кажется, что я его уже видела несколько раз. Такое впечатление, что он за мной наблюдает. Только не говори, что он воздыхатель. Ты знаешь, сколько мне лет?

Мужчина постоял еще несколько минут и потом медленно удалился в сторону площади Согласия. «Паранойя», –  решил я и принялся за горячий источник обогрева. С корицей и долькой апельсина.

Пилар тихонько бурчала что-то по-испански, забирая у нас пальто. «Я накрою в гостиной, но вам придется ждать. И долго. Нельзя придумывать блюда на ходу! Хорошая паэлья – это почти сакрально. Вы же не хотите недоделанное испанское блюдо? Хватит того, что, когда я не смогла как следует что-то сделать для месье в сорок третьем, он сказал, что мне лавры Гауди не дают покоя. Я тридцать лет мучилась, не зная, что он имел в виду. А потом, когда вы меня отпустили на Рождество в Барселону, я узнала про недостроенный собор. И стало еще обиднее…»

Слушать испанские причитания никому не хотелось, и я отправился в кабинет вслед за Ниной Николаевной.

– Какие новости по поводу этих мерзавцев? Я про аукционы и галереи, выставляющие Васины подделки?

– Скорее, подделки под Василия Васильевича…

– Да, конечно. А я как сказала? Ну ладно. Есть ответы на твои запросы?

– Да, кое-что пришло. Большие аукционные дома ответили, что уже некоторое время не выставляют работы Кандинского без вашей атрибуции. Последние продажи были восемь и девять месяцев назад. Одну работу сняли с торгов из-за отсутствия как раз вашего подтверждения. Christie’s. Что же касается Sotheby’s, то они написали, что сожалеют, но извещение об отсутствии вашего одобрения было ими получено поздно, и одна работа попала в каталог ближайших продаж. Но дополнительно будет объявлено, что данное полотно Василия Кандинского не имеет подтверждения ни его вдовы, ни фонда художника. Это из нью-йоркского отделения. Наверняка врут: они прекрасно все получили, просто не хотят снимать картину из каталога продаж…

– Врут, я уверена!

– Остальные дома больше напуганы чем-то и открещиваются невнятными ответами. Но во всех письмах есть одно общее начало: все ждут вашего каталога-резоне как манны небесной.

– Отлично. Это то, что я хотела услышать. Я скоро уеду к себе в шале в Гштад месяца на два. Там волшебная обстановка зимой, масса знакомых, чисто – не в пример Парижу. Но до этого я хочу дать тебе задание на период моего отсутствия. Я все приготовила. Вот чего мне там не хватает – это русской церкви. Поэтому вернусь на Пасху и пойду на крестный ход. Ты постишься?

– Да. На Кипур. Осенью.

– Ой, извини, я забыла. Так где эта тетрадка? Так тяжело все разбирать после мужа. Вместо того чтобы из Германии вывезти свои полотна, он отправил в Париж по почте тонны каких-то бумажек и записок. Говорил, что он, как теоретик, интереснее для себя, чем как художник. Бедный наивный Вася. Его теории сегодня никому не нужны… в отличие от картин. А, вот она. Я приготовила тебе список из шести имен лучших и любимых учеников в Баухаусе. Мне для нашей главы о немецком периоде надо знать, что с ними стало. Пока меня нет, начни работать. Если понадобится, а, скорее всего, понадобится съездить в Германию, я переведу тебе деньги. Ты знаешь, что Вася слушал музыку и переносил ее на полотна? Его шедевры – это музыка в живописи.

– У меня другое мнение, когда я смотрю на его картины. Но не думаю, что оно кого-то может заинтересовать.

– Да?

Саркастическая улыбка Нины подчеркнула всю низость каких-либо других предположений.

– Какое же? Скажи.

– Картины Кандинского – это взрыв эмоций. Разовый. Одновременный. Музыка же (тот же Вагнер, о котором он говорил) дается в продолжение, эмоция протянута во времени. Нет, для меня разбросанные пятна, ломаные линии, чрезмерная яркость тонов, фонтан выброса чувств – есть что-то разовое, мгновенное, моментальное, захватывающее.

– И что же это, по-твоему?

– Ммм… Я стесняюсь сказать. Вы можете как-то не так отреагировать, а мне бы не хотелось, чтобы вы на меня из-за какой-то глупости обиделись. Мне так нравится, чем я у вас занимаюсь.

– Ерунда. Мне же все хочется знать. Ты такой же зритель, как и все остальные люди, если это пришло в голову тебе, то может прийти и другим. А это уже может быть занимательно. Кроме всего прочего, ты неординарно подкован в анализе произведений искусства, что мне всегда импонировало. Короче, говори. И не стесняйся. Уж и не знаю, что ты там придумал, мой юный друг.