Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

– На какой работе в двенадцать ночи? Ты издеваешься надо мной? Господи, что я сделала Создателю, что мой единственный сын, на которого я положила всю свою жизнь, издевается над своей матерью. Какая такая может быть работа в час ночи? Хорошо, что ты еще не придумал, что играешь в теннис в два часа утра на «Ролан Гаррос».

– Мамочка, у тебя очень быстро идут часы. Сейчас еще нет одиннадцати. Помоги мне, пожалуйста, перевести одну фразу с немецкого, я буду читать по складам.

– Я переведи… Я переведу. А ты вспомни, как прошлым летом я подарила тебе на три месяца учебу в Тюбингене с приятной комнатой в кампусе университета, чтобы ты погрузился в немецкий и как следует выучил язык. И что произошло? Нет, ты помнишь, что произошло за три месяца в Германии?

– Я немного выучил немецкий. Немного. Но выучил. Мог лучше.

– Нет, Саша. За три месяца в этом прелестном студенческом городке ты прекрасно выучил итальянский с этой сисястой крашеной дурой из Милана, которую ты еще нагло привез с собой потом на две недели в Париж. Она тоже туда приехала учить язык. Это животное выучило только, как и что надо делать с моим сыном. Больше ничего. Курва. А что твой немецкий? Два слова, от которых я краснею, а дедушка стонет на том свете. Поедешь летом в Рим, там хорошая школа и такое же общежитие. На три месяца. И не спорь с мамой. По твоей системе там, в Италии, ты выучишь наконец немецкий. Зная тебя, я в этом уверена. Боже, за что мне это? Читай уже, что там тебе надо перевести.

Были слова, которые я отлично понимал, но общий контекст фразы мне был непонятен. Я начал читать по складам, благо фраза была не такой уж и длинной.

– Это какая-то мерзкая пошлятина. Даже неприятно. Что это?

– Мамочка, это художник пишет другому художнику. У них вульгарность может быть в почете. Переведи, пожалуйста.

– Не груби маме. «Я получил в наследство дом в Грюнвальде в Берлине. Адрес указал здесь. К моей радости, там идеальный «келлер», где мне удалось в сохранности «побумсаться» семьдесят один раз. У вас все хорошо? Берегите себя». Фу, гадость.

– Что гадость?

– Все гадость. Этот кретин пишет, что в доме, который он получил в наследство, он зачем-то «бумсался» в подвале семьдесят один раз. Он сексуальный маньяк? «Бумсаться» – это натуральная вульгарщина. Ты знаешь, что это такое? И вообще, Саша, где ты? Чем ты занимаешься? Скажи мне правду. Что происходит? Где ты, мой мальчик? Я сейчас приеду.

В двух словах я объяснил, где я и чем занимаюсь. Мама знала, что я работаю у Кандинской и слегка успокоилась. Я даже получил разрешение звонить в любое время, и мы разъединились. Обещал поужинать и не всухомятку.

Постепенно все вставало на свои места, и я начинал понимать происходящее. Или хотя бы начал приближаться к решению загадки. В части открытки и ее предназначения уж точно. Теперь нужно понять, почему эту штуку надо было прятать. Если бы не драгоценности и завещание, можно было подумать, что открытку с маркой спрятал сам Василий Васильевич. Но ее явно туда положила вдова художника. Весь архив на полках в кабинете. А эта открытка в потайном ящике письменного стола. Почему? Зачем? Вот это было совсем не понятно. Так же как пока было совершенно непонятно наличие двух утолщенных каталогов и одного худенького. Хотя шестьсот с чем-то страниц и не такая уж худоба.

Хорошо. Настало время писем.

Письмо из налоговой и счет за что-то. Не буду ни читать, ни вникать. Благодарность из русского дома для престарелых. Вы нам очень помогли, дайте еще. Понятно. Стоп. Это интересно. Письмо из Калифорнии. Гневное и не очень приятное. Смысл следующий: «Мы покупали работу Кандинского в сороковом году в Париже у вас дома. Она висела на стене в вашей гостиной. В момент сделки вы, мадам, находились дома, так же, как и ваш муж. Мы уезжали навсегда из Европы в Америку и даже не думали попросить у автора расписку. Все и так было явно. Картина выставлялась нами несколько раз на различных выставках в США. Теперь, когда на Кандинского зашкаливают цены, мы захотели ее продать через один из главных аукционных домов мира, но представители последнего заявили нам, что для того, чтобы выставить картину на торги, требуется ваше подтверждение подлинности. Мы были уверены, что вы, мадам Кандинская, подлинность картины сразу подтвердите. Вместо этого вы прислали нам письмо, в котором говорится о том, что вы не помните (!) этой работы. Как вам не стыдно писать такое людям, бережно хранящим все эти годы шедевр вашего покойного супруга? Ужасающая ложь с вашей стороны заставит нас обратиться к адвокатам. Прощайте». Подписи.

Еще одно похожее письмо, но уже из Лондона.