«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

– Бульба, ты ближе к своей истории, – напомнил Осин. – Так что у тебя получилось?

– Ну, ребята наши от такой сладкой жизни начинают косить, как могут. В сорок втором сбегали многие, а в прошлом году самострелов хватало. Под шумок запустят пулю через хлебную буханку или каску с тряпьем, думают, не угадают хитрость. Я-то почти всегда угадывал, но это не мое дело. Мы простуженных лечили да перевязки делали, ну, контуженые еще в нашем лазарете отлеживались. А остальных положено в санбат отправлять. Ну, вот, затеяли раз проверку из сануправления. Лазарет, как обычно, забит. Давай их проверять-осматривать. Нашли двух самострелов, и человек десять больных симулянтами объявили. Начальника лазарета с капитана до лейтенанта в звании понизили и куда-то перевели. А меня крайним объявили. За пособничество, сокрытие и все остальное влупили три месяца штрафной роты.

– Чего ж капитан, такая сволочь, на себя вину не взял?

– Он не сволочь. Мужик неплохой, только половину спирта выпивал. Со мной в компании, – толстяк Бульба повздыхал и пожаловался: – Все бы ничего, но старший сын и зять без вести пропали.

– Может, найдутся.

– Куда там… Оба летом в сорок втором сгинули. Ни письма, ни привета. Почти два года прошло.

Мы сочувствовали Бульбе. Хороший, душевный мужик. В свой батальон возвращаться не захотел (обида!), да и где он сейчас? Федор Запорожец и Матвей Осин считаются реабилитированными, но оба остались в штрафной роте на постоянных должностях.

Бульба еще при царе Горохе закончил медицинские курсы, и Тимарь своими правами назначил его фельдшером, восстановив в звании «старшина». Полагался ли роте фельдшер, никто толком не знал, так как штаты сочиняли и перекраивали постоянно. Зато все убедились, что хохол с историческим прозвищем Бульба умеет грамотно оказать помощь раненым, и охотно приняли его в штат роты. Кроме того, Бульба был представлен к медали.

– Если не передумают и до конца войны доживу, будет чем похвастаться, – рассуждал старшина. – Наш комбат за любую сраную переправу орден себе вешал, а мне за полтора года хоть бы медальку какую!

– А начмеда твоего награждали, которого после разжаловали? – спросил я.

– Обязательно. Отволокет спирту литров пять, глядишь, медаль повесят. За десять литров – орден. Он взводным в санроту со своими цацками пошел. А это почти передний край. Пропал уже, наверное.

Помощником командира взвода назначили ко мне временно капитана Пушкаря. Пока документы утверждают. Артиллерист, парень безотказный, согласился.

Спустя день-другой сразу три ЧП подряд. Исчез штрафник из местных. Дезертирство. Отчаянный мужик, если рискнул из штрафной роты дезертировать. Тут исход один – пуля в затылок, даже разбираться не будут. Двое ребят тайком сбегали в самоволку. Зависли на сутки у подружек, а на обратном пути, с грузом самогона и харчей, нарвались на патруль.

Терять самогон было до того жалко, что бойцы открыли пальбу в воздух и хотели удрать. Не получилось, а один из них словил пулю в ногу. Патрульные, молодцы, не сволочи оказались. Свои братки – фронтовики. Самогон, конечно, реквизировали, но шум поднимать не стали, притащили нарушителей в роту.

Оба парня неплохо показали себя в бою. Полученная рана оказалась пустяковой, Бульба ее обработал. Николай Егорович сделал страшные глаза, накричал на нарушителей, пообещал прибавить им по месяцу срока и приказал запереть в землянке.

Начальника патруля, старшего лейтенанта, угостил трофейным ромом, подарил «вальтер». Подвыпивший старлей уговаривал Тимаря не добавлять срок штрафникам. Капитан дал себя уговорить, выпили еще, и самовольщиков простили. Ранение посчитали как шальной выстрел отступавших немцев. И такое на войне бывает.

А вскоре свалилось третье ЧП. Которое так просто не прикроешь.