«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

Глава 8

Вторая половина апреля. В разгаре теплая весна, днем можно загорать. Мы размещаемся в прибрежном лесу возле реки Серет, западнее румынского города Ботошаны. Палатки, землянки, кухня под навесом. Отдельно штабной блиндаж, где размещаются капитан Тимарь и замполит Зенович.

Рота обновилась практически полностью. Вокруг новые лица, идет учеба. За плацдарм на Талице, а в основном учитывая успехи фронта, почти все офицеры и сержанты из постоянного состава получили награды. Николай Егорович Тимарь и мой дружок Василь Левченко – новенькие блестящие ордена Отечественной войны 2-й степени. Кроме того, Левченко присвоили звание «лейтенант».

Замполит Зенович и командир первого взвода Малышкин получили ордена Красной Звезды. Малышкин – посмертно. Фельдшер Бульба, двое сержантов и я получили медали «За боевые заслуги». Мне также присвоили звание «старший лейтенант».

Я рад и званию, и награде. Три года после окончания училища в лейтенантах ходил. Некоторые из выпускников Ростовского училища за эти три года стали капитанами и даже майорами. Но большинство погибли или пропали без вести в сорок первом – сорок втором.

Старший сержант Матвей Осин, несмотря на представление, награды не получил. Бывших штрафников награждают редко. Зато он зачислен в штаты штрафной роты. Вспоминаю старую восточную пословицу из Ходжи Насреддина: «Лучше долбить камни с умным, чем есть халву с дураком». Осин, как и Бульба, оставшись после отбытия наказания в штрафной роте, верил капитану Тимарю, Зеновичу, нам, командирам взводов, и не захотел уходить из коллектива.

Тимарь направлял наградные листы на погибших штрафников Пушкаря и Бакиева. В штабе ответили, что все погибшие в ходе боевых действий рядовые переменного состава реабилитированы, им возвращены прежние звания, награды, а семьям будет начислена пенсия в установленном законом порядке. Оснований для дополнительных наград не усматривается.

Не усматривается! Мы дружно возмущаемся. Если бы Султан Бакиев и Пушкарь не поддержали атаку гранатами и пулеметным огнем, неизвестно, чем бы все кончилось. Ладно, чего зря попусту языком молотить! Погибли ребята, земля им пухом. Горе для семей, а ордена, медали – это так… знак нашего уважения.

Не все складывается, как бы этого хотели. Бывшего полицая Терентьева реабилитировали как получившего ранение. Рана пустяковая, но здесь важен принцип – «искупил вину кровью». Левченко откровенно жалел, что не влепил Терентьеву очередь в спину.

Неприятная история получилась с моим ординарцем Женей Савельевым. Он учился в Саратовском военном училище, был исключен за разговоры о сильной немецкой технике и больших потерях наших войск. Мальчишка! Ему всего семнадцать лет тогда было.

Попав на фронт, неплохо воевал, но его снова подвел длинный язык. Ляпнул что-то не то и за «паникерство» получил аж три месяца штрафной роты. Политработники за ним следили, возможно, спровоцировали. Повезло, что политическую статью не повесили. С такими статьями на фронте не оставляли. Отправляли прямиком лет на десять за Урал, лес валить. Десять лет мало кто выдерживал.

После боев на Талице нашу роту каким-то чудом нашел отец Женьки. Подполковник, командир тяжелого артиллерийского дивизиона. Меня удивило, что отец, несмотря на возраст, большой опыт (воевал еще в Первой мировой), занимал скромную должность командира дивизиона. Вместе с Тимарем, Зеновичем и со мной выпили, поговорили. Отец просил освободить сына и хотел забрать к себе в дивизион.

Бумаги мы оформили за час, но дальше пошла волокита. Оказалось, что Савельев-старший служил в войсках Врангеля, а затем перешел на службу в Красную Армию. В тридцатых годах был уволен, но в сорок первом году вновь призван, как специалист по тяжелой артиллерии. Карьеру с такой биографией он не сделал, хотя получил подполковника и два ордена.

Капитана Зеновича вызвали в штаб и отчитали за политическую близорукость. Отец и сынок – одного поля ягоды, и не зря Савельев-младший получил три месяца штрафной роты. Срок не кончился? Не ранен? Ну и пусть отбывает три месяца, как положено, до следующего боя.

Отец Женьки уезжал, с трудом скрывая слезы. Просил, чтобы я последил за мальчишкой – единственный сын в семье. Не выдержав, расплакался и Женька. Я пообещал держать его при себе и сберечь. И подполковник, и я хорошо знали цену человеческой жизни на войне. Трудно уберечь человека в штрафной роте, даже если очень хочешь. У нас офицеры в каждом бою гибнут, а чего уж говорить про рядовых!

Роту частично укомплектовали еще на Украине. Потом перебросили в Румынию, возможно, для какой-то срочной операции. Но людей не хватало, и формировку продолжили.

Каждую неделю приходят под конвоем 10–20 осужденных. Конвоируют строго, потому что здесь уже заграница. Мы расписываемся в нескольких приказах о правилах поведения среди местного населения. За украденную курицу, согласно приказу, можно угодить под трибунал.

– А если у кого уже максимальный срок – три месяца, – рассуждает Осин, – значит, расстрел за курицу?