«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

Все смеются. Километрах в трех от нас располагается небольшое румынское село. Я ходил туда вместе с замполитом Зеновичем. Беднота жуткая. В некоторых домах земляной пол, детишки бегают сплошь босиком, на мужиках штаны из мешковины и куртки из такой же дерюги. Впрочем, те, кто помоложе, щеголяют в перешитых румынских пехотных куртках. Сапоги – редкость. Самодельные чуни, грубые башмаки и наши русские ботинки.

Кстати, при переходе границы большинству советских солдат обменяли ботинки с обмотками на новые кирзачи. Офицеры, пошустрее, умудрились обзавестись даже юфтевыми сапогами. Ну, а лишняя обувь, как и положено, списывалась, а потом менялась на вино и румынский самогон.

Женщины-румынки, чернявые, похожие на цыганок, закутаны в бесформенные платья-балахоны. При нашем появлении встают и уходят. Румыны хоть и слабые вояки, но союзники немцев и прославились грабежами. Но в отличие от других фашистских союзников в карательных акциях почти не участвовали. Особой злости мы к ним не испытываем. Мужчины при встрече улыбаются, снимают шляпы и, кланяясь, вежливо здороваются.

Но кроме пистолета я нес на плече новый легкий автомат Судаева. Чужая земля, где нас не очень-то ждут, боятся, а может, и ненавидят. Две недели назад на Западной Украине погиб наш боец Легостаев. Шли вдвоем с земляком по какому-то хозяйственному делу, а из-за дерева вышел мужчина в шапочке с трезубцем.

Навскидку выстрелил в бойца, пробив ему грудь, но заторопился, передергивая затвор. Патрон застрял, а напарник Легостаева вместо того, чтобы стрелять, застыл на месте и закричал:

– Стой, убью!

Дядька подергал затвор, увидел, что русский снимает с плеча винтовку, и бросился в кусты. Неожиданная смерть в полста шагах от крайнего дома хутора. Напарник кричал и никак не мог докричаться помощи. Хутор словно вымер. Кое-как перевязал дружка и потащил на себе. Пока нес, долговязый Легостаев захлебнулся кровью из пробитого легкого.

В румынской деревне вряд ли кто станет в нас стрелять. Они уже навоевались и понесли большие потери, начиная от Сталинграда и до Одессы. Шли переговоры о перемирии, но правительство Антонеску крепко держалось за Гитлера. Да и прямо скажу, что весной сорок четвертого года немцы не чувствовали себя побежденными и наносили довольно крепкие контрудары. К тому же в Румынию мы только вступили, отбив территорию километров сто глубиной.

Воевать нам предстояло в горных районах, изрезанных реками, да еще на самых трудных участках. Настроение это не поднимало. Трое пожилых румын, сидящих на лавочке, встали при нашем приближении, поклонились.

– Как настроение, товарищи? – спросил Зенович.

– Хорошее.

Опять три вежливых поклона.

– Красная Армия пришла, чтобы освободить Румынию от фашизма, – заговорил замполит. – Вам нечего бояться.

Один из дедов покосился на мой автомат, гранату у пояса. В отличие от интеллигентного капитана я не забывал, что до линии фронта километров сорок, а гул артиллерии почти не прекращается. Автомат и «лимонку» я взял не для красоты и запасной магазин в голенище сапога имел. Так что фраза насчет «не бояться» при виде моего полного вооружения не срабатывала.

Старики много чего повидали за жизнь и хорошо знали, что победители ведут себя, как хотят. Могут устроить обыск, увести в кусты приглянувшуюся девушку, забрать запасы еды или угнать скотину. А автомат мог в любой момент выстрелить. В ответ за художества их сыновей и зятьев в России.

Илья Аркадьевич, вдохновившись, продолжал объяснять политику партии и даже подозвал еще двоих любопытных дядек, проходивших мимо. У меня вся эта полит-болтовня сидела в печенках. Столько я наслушался за два года в училище и после на фронте, что, не выдержав, перебил говорливого политрука:

– Илья Аркадьевич, жарко! Пойдемте, посидим где-нибудь в тени. Может, корчма тут имеется.

Насчет корчмы меня сразу поняли. Вынесли запотевший кувшин вина, кружки и закуску на глиняном блюде: изюм и лепешки.

– Ну, что вы, товарищи! – смутился капитан. – Этого не надо. Мы ведь на службе.

Какая к черту служба! Тимарь прогуляться нас отпустил, глянуть, как здешний народ живет, ну и винцом затариться. Наши подчиненные за водкой и вином среди дня не бегают. У них время – после отбоя, когда от патруля спрятаться можно. Кстати, и патруль степенно прошагал мимо: лейтенант и два рядовых. Козырнули нам и пошли дальше. Зенович тоже заторопился, но я уже принимал кружку светлого, играющего пузырьками вина.

– На здраве, товарищ Сталин!

– На здраве!

Хорошо в жаркий день опрокинуть кружку кисловато-сладкого вина. Умеют его румыны делать. Закусил кистью изюма. Глядя на меня, выпил и Зенович. После второй кружки проснулся аппетит. Я взял лепешку. Она была кукурузная, крошилась в пальцах и показалась мне совершенно безвкусной.