«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

Мы бежали без предварительной артподготовки. Лишь четыре легкие пушки торопливо посылали снаряды через голову, и непрерывно строчили пулеметы, хотя немцы молчали. Только дым и взбитая подсохшая земля висели пеленой над бруствером. Они ударили, когда рота пробежала метров сто пятьдесят. Зашелестели мины, ударили штук семь пулеметов, в том числе один крупнокалиберный. Вполне достаточно, чтобы за десяток минут положить триста человек. Из кустов треснули два орудийных выстрела. Снаряды летели в сторону «полковушек». Для атакующих хватит пулеметов и мин. Люди начали падать. Один… третий… пятый. Я бежал чуть правее взвода. Рядом бойцы взвода Злотникова. Три четверти моих штрафников, стреляя на ходу, вырвались вперед. Четверть потрусливее, пригнувшись, следовала за мной, все больше отставая. Я обернулся.

– Хотинский! Чикин! А ну, живее. Вести огонь!

Отставшие прибавили ходу. Захлопали выстрелы.

Этот неприцельный огонь на ходу, как ни странно, дает неплохой эффект. Люди, посылая пули, делаются смелее. Да и триста стволов, хоть и шмаляют куда попадя, сбивают у немцев прицел.

Наши полковые пушкари работали умело. Мощи бы побольше этим короткоствольным «трехдюймовкам»! Но били они часто и довольно метко. Заткнулся один, второй немецкий пулемет. Меняя позицию, ослабили огонь другие пулеметы. Бетонных укреплений здесь не было. Сквозь кусты и порванную маскировочную сетку так же часто вели огонь две немецкие пушки среднего калибра. Бронеколпаки или закопанные по башню танки? Так и есть – танки!

Я даже разглядел характерную командирскую рубку-нашлепку на башне. Венгерские танки «Туран» с 7 5-миллиметровой пушкой.

Танки вместе с минометами долбали нашу единственную батарею. Ожили пулеметы, которые с легкостью доставали даже залегших бойцов. Люди бросались в воронки, прятались за бугорки. Я тоже свалился в воронку, следом за мной – Андрюха. Подполз Миша Злотников с разорванным, пропитанным кровью рукавом фуфайки. В воронке мы втроем едва помещались, наружу торчали сапоги, которые мы старательно подтягивали под себя. Нас слегка прикрывал земляной гребень метрах в трех впереди.

– У меня человек тридцать побило, – закричал на ухо, как глухому, Михаил. – Башку не поднять!

– Что с рукой?

– Осколок слегка порвал. Видел, что сволочи учудили? Бензин кончился, танки в землю закапывают. Я эти мадьярские «Тураны» знаю. С усиленной броней да еще гусеницы подвесили. Не берут их «полковушки».

Я оглянулся, вытянув шею. Едва не получив очередь в макушку, ткнулся лицом в слегка подсохшую, пахнущую сыростью землю. Но успел разглядеть, что наших пушек осталось всего две. С расстояния шестисот с лишним метров (они стояли чуть позади траншеи) их снаряды не пробивали мадьярские башни, а 7 5-миллиметровые пушки «Туранов» были наполовину прикрыты броневыми кожухами. Миной накрыло один из наших «максимов». Вместе с землей взлетел исковерканный щиток, какие-то ошметки, обрывки лент.

– Вперед! – кричал Самро, подбегая к нам с автоматом в руке.

Очередь хлестнула под ноги замполиту. Я думал, его срежет, но он, как-то ловко вывернувшись, плюхнулся к нам четвертым. Еще одна очередь зарылась в основание земляного гребня. Мы долго ворочались, пока не смогли хоть как-то пристроить оружие. Стрелять не торопились. Если нами займутся всерьез, гребень и края воронки нас не спасут. И еще я понимал, что в течение нескольких минут нам надо убираться отсюда. Эти модернизированные «мадьярские жестянки», как не очень умно отозвался один из штабных офицеров, были напичканы оптикой, а на командирской башенке имелся перископ. Наша удача, что мы пока ничем не выделялись среди массы бойцов, а оба танка вели дуэль с «полковушками». Если ближний шарахнет по нашей воронке, братская могила всем четверым обеспечена. Не с первого, так со второго снаряда.

– Надо подниматься, – сказал я. – Здесь нам жизни не дадут. Вначале мы с Андреем, а вы прикрываете.

Я уже наметил метров десять первой перебежки. До куста акации с излохмаченной верхушкой. Капитан Самро и старлей Миша Злотников, старше меня по званию, молча согласились, понимали, что хоть и новичок в роте, но опытнее их обоих.

– Я подниму вон ту группу, человек пятнадцать, – я показал направление в сторону лежавших под огнем штрафников. – Ты, Михаил, хоть за шиворот, поднимай своих. Пока еще «полковушки» нам помогают.

Все! Вперед. Я был уверен, что не пробегу много. Здесь и будет мой конец. Но пули свистели мимо, а я за шиворот рванул первого попавшегося штрафника.

– Вперед! Не подниметесь – сдохнем все!

Двое вскочили. Кого-то поднимал Чеховских. Еще один влип, сжавшись в комок. Я пнул его в бок. Пискляво матерился Андрюха Усков, дергая за шиворот тыловика Хотинского. Правее поднимали взвод капитан Самро и Злотников. И кричал, перекрывая треск очередей, майор Малышкин:

– Вперед, мужики! Убью, кто лежать будет!

Я бежал, стреляя на ходу. Меня опередили несколько штрафников. В том числе Чеховских. Мы сумели пробежать еще очень много. Целых сто метров. За это время вокруг меня упали не меньше десятка человек. Потом я с ходу плюхнулся на землю, угадав, вот они летят навстречу, мои пули. Очередь, фырча, пронеслась метрах в полутора. Рядом лежал мой писклявый вестовой Андрюха. Чуть дальше Чеховских, Лыков и еще человек двадцать штрафников. Среди них ворочался и матерился на чем свет стоит Самарай. Двухметрового вора было трудно с кем-то спутать.

До немецких позиций оставалось метров девяносто. Мы лежали на склоне в промоине глубиной полтора метра. Она шла сверху вниз, но, наткнувшись на твердый известняк, поворачивала и, уходя наискось, сравнивалась с землей. Пробитая талой водой канава длиной шагов двадцать пять была нашим жизненным пространством. Батальонные минометы немцев молотили по нашим товарищам, двум упрямым пушкам и уцелевшим «максимам». Но долго терпеть у себя под носом двадцать с лишним русских солдат фрицы не станут. Что-то надо было решать. Последний бросок? Прямо на пулеметы?

Мы лежали на пологом скате, и сверху было хорошо видно, что происходит в полосе наступления роты. Правее, позади нас наглухо залег взвод Злотникова. Он был в центре. И ему приходилось тяжко. Первый взвод во главе с Малышкиным продолжал перебежками наступать на правом фланге. Его немного прикрывали минометы соседнего батальона. Но основная масса бойцов лежала.

Кто-то, не выдерживая, шарахался назад. Тех, кто поднимался и бежал, настигали пулеметные очереди. Пули доставали и отползавших назад. Все больше неподвижных тел оставалось на поле. Кричали, ворочаясь, раненые. К ним тянулись желтые светящиеся трассы, добивая бойцов.

Ящерицей приполз ординарец командира роты. Сунул вырванный из курительного блокнота листок. Несколько корявых фраз: «Самро, Злотник, Першанин. Вперед по красной ракете. Готовность пять минут». Ординарец, не вступая в переговоры, приготовился двинуть в обратный путь, но я сжал его костлявое плечо, подтянул поближе:

– Лежи здесь.

– Меня…

Договорить ему не дали, позади кричал сержант Василий Лыков:

– Замполита ранили! Помогите.

Притащили Самро. Капитан пытался встать, и его с трудом удерживали двое бойцов. Расстегнули портупею, стянули шинель. Левая рука, перебитая выше локтя, была вывернута, а рукав новой гимнастерки был сплошь пропитан кровью. Располосовали, смяли гимнастерку и нательную рубашку. Белое от потери крови и холода тело. Из раны на руке торчал осколок кости. Еще одна пуля пробила правое плечо выше ключицы.

Лыков вместе с Чеховских быстро бинтовали раны. Танкист, не найдя деревяшки для лубка, каблуком переломил саперную лопатку и примотал черенок к руке. Если руку удалось перетянуть ремнем, то из раны на плече продолжала сочиться кровь. Уносить капитана было некуда. Теперь его жизнь, как и жизни десятков копошившихся, прятавшихся от пуль и мин людей, зависела от того, смогут ли остатки моего взвода и люди, которых подвел к траншеям Малышкин, одолеть броском последние десятки метров.