Штундист Павел Руденко

– Не стыдись, голубка, – шепнул ей Панас, – много будем мы целоваться с тобой.

Он подсел к столу с дружками. Карпий нетвердой рукой налил ему вина.

В сумерки пришел Охрим и перезвал всех к себе доканчивать пирушку.

Галя уложила мать спать и осталась совершенно одна. Она сбросила с себя праздничный

наряд, расплела косы, побросала ленты и разорвала нитку дорогих кораллов.

– Господи, что-то будет, что-то будет со мной! – шептала она в ужасе, хватаясь за голову.

У Охрима между тем шло разливанное море. Старик назвал кучу гостей вспрыснуть

помолвку своего сына. Панас усердно подливал гостям и сам не отставал от них. Он

торжествовал вдвойне: добившись согласия любимой девушки и унизив соперника. Попойка

продолжалась до глубокой ночи. В одном конце стола несколько человек старались пьяными

голосами сладить песню, причем половина пела одну, а половина – другую. На другом конце

Карпий, совсем посоловелый, обнимал младшего свата, рыжего Андрия, принимая его за Галю,

и толковал, еле ворочая языком, что он отец и ей, ненаглядной дочке, худого не пожелает и что

штундарю до Панаса – как свинье до коня.

Слова эти коснулись слуха самого Панаса, который с дружком стоял неподалеку, и дали

неожиданный толчок его пьяному воображению.

– Штундарь? Кто про штундаря поминать смеет? – забушевал он. – Подать сюда штундаря.

Я Гальку я него отбил, самого в порошок изотру. Кто против меня стоять смеет? – горланил он.

– Эй, ребята, что нам смотреть, – крикнул дружко на всю комнату. – Кто Панасу друг, идем

штундаря разносить!

В деревне мало секретов. Все знали, кто был соперником Панаса, и дикий призыв нашел

отголосок.

– Идем, идем, – крикнуло с десяток парней, которые еще держались на ногах, и, оставивши

стариков доканчивать попойку, буйная ватага, повалила на улицу.

До поселка было от Панасовой избы с версту места. Чтоб не скучно было идти и чтобы не

дать своему отряду остыть, дружко затянул песню. Панас подхватил, за ним другие, и так, с

песнями и криком, ватага дошла до Павловой избы. Ворота были заперты. В минуту десять пар

дюжих рук их выломали, и ватага ворвалась во двор. Дюжие кулаки застучали в окна и двери.

Через минуту окошко отворилось, и в нем показалась седая голова Ульяны.

– Что такое? Чего нужно? – спросила она, удивленно оглядывая толпу.

– Павла нужно, Подавай нам Павла, – кричали ей снизу.

– Что ж это вы ночью, как разбойники, вломились? – сердито проговорила Ульяна. – Дня

вам мало разве,, что людей по ночам пугаете? Нет его дома. Ступайте проспитесь, озорники.

Она захлопнула окошко и скрылась.

Пьяная толпа забушевала пуще прежнего.

– Врет, бусурманша, – кричал дружко. – Испугался штундарь и спрятался куда-нибудь в

клеть и вперед старуху выслал. Бери, ребята, бревно от ворот и давай дверь ломать.

Несколько человек схватило бревно и, раскачавши его, собирались стукнуть в дверь с

размаху, как вдруг дверь тихо отворилась и на пороге показалась высокая фигура Ульяны в юбке

и рубашке, с всклоченной седой головой и строгим гневным лицом, на котором не видно было и

признака страха.

Толпа невольно отступила. Бревно упало из рук на землю.

Ульяна сделала шаг вперед. Вся ее фигура и лицо осветились полной луной.

– Что ж это вы, откуда вы взялись? Панас, Андрий, Петро, – называла она их по имени,

обводя толпу глазами. – Вы из честных семей, а что это вы делать собрались? Пьяны вы, а и во

хмелю добрые люди того не задумают…

– Пошла, пошла! Нам тебя не нужно. Мы за Павлом пришли, он нам товарищ.

Панас бодрился и сделал движение по направлению к двери.

– Не пущу! Назад! – крикнула Ульяна, загораживая ему дорогу. – Прежде убейте меня на

месте. Не товарищ Павел таким, как вы.

– Ничего мы ему не сделаем. Пусть только выпьет с нами за здоровье молодых, – сказал

дружко насмешливо.

– Стыдился бы ты, озорник! – сказала Ульяна, сверкнув на него глазами. – Нету дома Павла,

говорят вам.

– Э, да врет она все, старая штундарка! – крикнул кто-то в задних рядах. – Куда ее Павлу

деваться? Загулял, что ли? Пихай в дом, ребята.

Ульяна защелкнула за собой дверь и стала впереди в выжидательной позе.

Но никто не пошевельнулся.

– Не загулял он. Не таковский он, чтобы загулять. В город поехал, по делу.

– Врешь, старая, чего он в городе не видал? В клети небось сидит и зубами стучит от

страху! – потешался дружко.

– Бесстыжий ты человек! – сказала ему Ульяна. – Лукьяна-пасечника, что намедни

заковали и в тюрьму увезли за то, что Богу служил он по правде и совести и никого в жизни не

обидел, а было от него всякому доброе слово и совет, – вот его и поехал проведать Павел и

помочь с добрыми людьми, потому ему беда какая-то приключилась. Вот почто Павел в город

уехал. Может, ему там самому несдобровать от начальства, а все бросил и поехал брата по

Христу вызволять. А пока он там на добром деле тружается, своих бросивши, вы что делать

собрались? А?

Ульяна недаром была штундистской проповедницей. Она умела говорить складно и

внушительно.

Хмель у толпы как рукой сняло. Все стояли понурив головы.

– А еще христиане называетесь, – продолжала старуха, смягченная их видимым конфузом.