Штундист Павел Руденко

Кузьки была отделена маленьким садиком и стояла отдельно, почти без всяких пристроек.

Можно было попытаться остановить пожар здесь.

– Ведер! Несите все ведра! Чего вы стоите? – крикнул Валериан толпе.

В несколько минут появилось ведер двадцать.

– Тащите еще! – сказал он. – А с тем, что есть, – за мной!

В это время из пламени раздался ужасный, раздирательный крик, похожий не то на ржание,

не то на человеческий голос. То был предсмертный вопль пары коней, которые стояли в особом

стойле. В суматохе их забыли вывести.

– Братцы, спасите! – крикнул Шило, узнав голос своего любимого коня.

Он бросился к сараю, вырвавшись из рук соседей, которые хотели его удержать. Сарай уже

был весь объят пламенем. Горели и стропила, и столбы, и звенья. Кусок обгорелой стены упал и

дымился среди двора. Сквозь зияющую дымную пасть можно было видеть коня с обгорелой

уздечкой, стоявшего в параличе ужаса около дымящихся яслей. Толпа ахнула, но никто не

пошевельнулся. Старик Шило, без шапки, с растрепанными волосами, шел один спасать своего

любимца.

– Эй, вернись, старый. Пропадешь без покаяния! – кричали ему сзади.

Но он не оборачивался и все шел на огонь. Тогда Павел не выдержал. Он бросился вперед и

отстранил старика с дороги.

– Ступай, ты – старый человек, где тебе справиться, – сказал он и, не слушая его

благодарности, пошел на огонь.

Вдруг на крыше что-то хрустнуло, и горящее бревно покатилось вниз. Ульяна крикнула и

бросилась к Павлу, который лежал ничком на земле. Бревно упало ему на затылок, обожгло шею

и запалило кафтан. Его тотчас облили ведром воды и оттащили в глубину двора. Валериан

подбежал к нему и с беспокойством осмотрел его. Все кости были целы. Толстый кафтан

предохранил тело от обжога. Валериан дотронулся до плеча.

– Болит? – спросил он.

– Ничего! – отвечал Павел неохотно. Ему неприятны были попечения Валериана. Он сделал

попытку встать на ноги, но голова у него закружилась, и он чуть не упал.

– Нужно отвезти его домой, – сказал он Ульяне и наскоро сделал несколько распоряжений

относительно ухода за ним, обещав наведаться попозже.

– Ничего, пройдет! – успокоил он на ходу Ульяну. Он направился к кучке крестьян,

стоявшей с ведрами в руках.

– За мной, ребята! – крикнул он.

С толпой парней и девок он пошел к реке и, выстроив свой отряд шеренгой вплоть до

Кузькиной избы, велел черпать воду и подавать себе на крышу. Времени нельзя было терять.

Пожар разыгрывался. Подточенная пламенем крыша сарая затрещала и с грохотом повалилась

вниз, придавив собою двух несчастных лошадей, которых после попытки Павла все уже считали

обреченными. С верхушки крыши, на которой стоял Валериан, он видел, как бился под горящим

бревном один из коней, широко раскрыв окровавленный рот, из которого вместе с кровью и

багровой пеной выходил ужасный вопль. Шило услышал его, упал на землю и заплакал, как

ребенок. Его увели со двора.

Часть народа осталась у его избы, стараясь растащить стог соломы, сваленный с крыши,

чтобы замедлить пожар. Другие с новыми ведрами присоединились к тем, которые работали над

Кузькиной избой. Шеренга уплотнилась. Потом их стало две. Ведра воды передавались из рук в

руки, поднимались наверх, а пустые передавались обратно. В десять минут сотни две ведер

было вылито на крышу. Солома пропиталась, как губка, водою, которая капала со стен и стекала

по стенам, смывая штукатурку. Но воду все продолжали лить. Изба Шила вся пылала. Сваленная

с крыши солома давно успела сгореть и громоздилась теперь, как стог черных кружев на

огненно-красном атласе. Легкий ветерок отрывал от него большие клочья и разносил по всем

направлениям. Как всегда во время пожаров, до того времени неподвижный воздух начал

приходить в движение. Участь деревни зависела теперь от того, куда подует ветер. Все с

замиранием сердца следили за столбом дыма и искр, который поднимался над горящим домом.

Сперва он шел стрелой прямо к небу. Потом стал понемногу наклоняться к северу, к баштанам и

садам. Но это продолжалось какие-нибудь четверть часа. Понемногу столб завертелся,

наклоняясь все больше и больше над рекою. Искры уже начали падать в воду, и в глубине, точно

живая дорога из облаков, отразились клубящиеся волны дыма.

Ветер дул к реке. Продержись он в этом направлении, пожар ограничился бы, по всей

вероятности, одной, двумя избами. Но вдруг синий столб заколебался и расшибся на куски,

точно от могучего удара, и упал на землю тучей дыма, пепла и искр. Потом, точно оправившись,

он выпрямился снова, нагнулся, хлестнул по воздуху полукругом и, как зверь на добычу,

кинулся на Спиридонову избу. Спасенья не было. Деревня была отдана во власть пламени.

Спиридонова изба, как осужденный, стояла одинокая, всеми покинутая и потрескивала, точно

кряхтя в ожидании своей участи. Лишь только ветерок подул в ее сторону, солома на крыше

вдруг взъерошилась, закрутилась, как страусовое перо, и разом вспыхнула целым костром,

который, как фонтан, прыгнул к небу. Но ветер схватил его за дымную верхушку, точно за

волосы, и стал пригинать вбок, все ниже, прямо на Кузькину избу.

Дым и пепел ударили в лицо работавшим на крыше, спирая дыхание, слепя глаза.