«Сказание» инока Парфения в литературном контексте XIX века

В тексте романа «Бесы» нетрудно заметить подчеркнутый диссонанс между взглядами самой Марьи Тимофеевны и позицией «афонского монашка»[347]. Так, Марья Тимофеевна продолжает свой рассказ: «Ну, а монашек стал мне тут же говорить поучения, да так это ласково и смиренно говорил и с таким, надо быть, умом; сижу я и слушаю. «Поняла ли?» — спрашивает. «Нет, говорю, ничего я не поняла, и оставьте, говорю, меня в полном покое» (10, 116). Точка зрения афонского монаха отличается ортодоксальной четкостью, он говорит на языке церковно-богословских понятий, которых Хромоножка просто не понимает, а сам он, по ее мнению, — «довольно смешной человек». Для того чтобы проникнуть в духовный мир Марьи Тимофеевны, — справедливо замечает Зандер, — говорить с ней, «необходима совершенно иная духовная установка и иной язык»[348]. Показательно то, что и мать-игуменья (княжеского рода), и афонский монашек на слова Хромоножки («…Бог и природа есть все одно») отвечают «в один голос»: «вот на!».

Эпизод «Сказания», переработанный Достоевским, имеет уже иной смысл. В «Бесах» мы имеем дело с противостоянием мировоззренческого характера, когда позиция игуменьи расходится не столько с суждением афонского монаха, сколько со взглядами самой Марьи Тимофеевны. Монолог героини, приведенный тут же, раскрывает смысл ее высказывания о тождестве Бога и природы: «А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: «Богородица что есть, как мнишь?» «Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого». «Так, говорит, Богородица — Великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество». Запало мне тогда это слово. Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу» (10, 116).

Рассказ героини романа обнаруживает ее особое понимание природы, особое восприятие мира. Нельзя не заметить, что в приведенном фрагменте сочувствие Достоевского полностью на стороне блаженной. Марья Тимофеевна принадлежит к тому типу блаженных-юродивых, которые, по убеждению писателя, несут в мир Божию правду.

Состояние «безграничной радости», связанное с ощущением мира как Божьего творения, сопровождается слезами Марьи Тимофеевны: «Стала я с тех пор на молитве <…> землю целовать, сама целую и плачу что ничего-то нет в этих слезах дурного; и хотя бы и горя у тебя никакого не было, все равно слезы твои от одной радости побегут. Сами слезы бегут, это верно <…> И все больше о своем ребеночке плачу…» (10, 116–117). И в данном случае источником Достоевскому снова послужил текст «Сказания», точнее тот же рассказ странницы[349], который использовал Салтыков при работе над очерком «Отставной солдат Пименов». В своем очерке Салтыков использует описанное женщиной видение Христа во время литургии, Достоевский же сосредотачивает внимание на состоянии плача, которое охватывает героиню «Сказания» во время происходящего с ней явления. Фрагмент источника выглядит так: «С того времени доныне наполнено сердце мое неизреченной радости, и от радости плакала бы я, ежели бы было возможно, день и ночь. Иногда плачу я многие дни о том, что не могу любить Господа моего Иисуса Христа, как должно мне Его любить, за то, что много Он Спаситель наш за нас пострадал и много Он к нам милостив. А иногда плачу о всем мире, а наипаче о грешниках, о том, какое их ожидает горестное состояние. Весьма их сожалею, и прошу у Господа Бога им милости. И в таком положении препровождаю время моей жизни» (I, 157).