«Сказание» инока Парфения в литературном контексте XIX века

Как видим, работая над монологом Марьи Тимофеевны, автор «Бесов» подвергает художественной обработке сразу несколько сюжетов «Сказания»: сюжет о блаженной Евдокии, момент противостояния юродивой и игумении, рассказ киевской странницы. Плетнев утверждал, что основной идейно-смысловой мотив речи Лебядкиной, слова о земле как о Божьей Матери, целование земли не имеют отношения к Парфению[350], но при этом монолог Марьи Тимофеевны восходит к повествованию Парфения стилистически. Исследователь, в частности, отмечал сходство «грамматико-стилистического построения фраз» у странницы — героини «Сказания» и Марьи Тимофеевны, а также общность «умилительно-экстатического» восприятия мира обеими героинями. Однако, с нашей точки зрения, монолог Хромоножки, выражающий мироощущение блаженной, настолько разнится с текстом Парфения, что в данном случае с выводами Плетнева согласиться довольно трудно. Сравнивая текст Достоевского с его источником, необходимо подчеркнуть, что умиление и плач странницы, описанные Парфением, не выходят за рамки церковного сознания, да и переживания героини «Сказания» лишены восторженного мироощущения в той превосходной степени, в которой оно присутствует у Марьи Тимофеевны. Заметим, что слезы не только характеризуют мировосприятие Хромоножки, но даются ей как дар, наряду с даром блаженства, юродства.

Миросозерцание Марьи Тимофеевны, героини, не привязанной к суетному миру, а потому инакомыслящей, есть, безусловно, христианское, но анализ его возможен только в контексте религиозного мировоззрения Достоевского. То особое ощущение «земли», которое присутствует в монологе героини, проходит через все творчество Достоевского. Христианские мыслители XX в.[351] увидели в речи Марьи Тимофеевны софийное откровение, в котором «мир и человек, земля и небо вместе славят своего Творца». Тема единения мира и человека в Боге очень важна для Достоевского, поскольку неразрывно связана с представлением писателя о рае, как о мире, преображенном любовью, наполненном «вселенской радостью». Такой рай не имеет ни времени, ни пространства, постигается «через внезапное душевное озарение»[352] и открывается лишь избранным героям Достоевского. Писатель был убежден в том, что высшая духовная свобода заключена в подлинном смирении, которое достигается путем самостиснения, страданий и унижений, путем отказа от материальных благ.

Несколько забегая вперед, скажем, что его другие герои, стремящиеся обрести духовную свободу и к юродивым не относящиеся, подвергаются жесточайшему искусу; и только, пройдя через него, обретают то состояние духовного блаженства, которое дано Марье Тимофеевне как Божий дар. Пример тому — Алеша Карамазов, поддавшийся после смерти о. Зосимы искушению «тлетворным духом» покойного, но преодолевший этот соблазн и ощутивший близость Господа: