«Сказание» инока Парфения в литературном контексте XIX века

Очевидно, что для автора «Подростка» в образе Макара не только воплощены лучшие народные черты, но и заключены дорогие для Достоевского представления о Боге, о мире и человеке. В словах Макара о тайне Божьего творения («Все есть тайна, друг, во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды всем сонмом на небе блещут в ночи — все одна эта тайна, одинаковая. А всех большая тайна — в том, что душу человека на том свете ожидает» (13, 287) нетрудно увидеть сходство с поучением старца Зосимы («…разговорились мы о красе мира сего Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами <…> все хорошо и великолепно, потому что все истина» (14, 267). Здесь уместно вспомнить и о том, что разговор Макара с Аркадием о тайне Божьего мира происходит на фоне заходящего солнца. Сокровенный монолог героя сопровождают солнечные лучи, т. е. тот символ Божественного присутствия, который проходит через все художественное творчество Достоевского.

Высказывания Долгорукого оказываются очень близки в смысловом отношении к приведенному нами выше монологу Марьи Тимофеевны. Солнечный закат, описанный героиней ярко и образно, и тут подчеркивает уникальность миросозерцания Хромоножки: «Уйду я бывало на берег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с другой наша острая гора, так и зовут ее горой острою. Взойду я на эту гору, обращусь я лицом к востоку, припаду к земле, плачу, плачу и не помню, сколько времени плачу, и не помню я тогда и не знаю я тогда ничего. Встану потом, обращусь назад, а солнце заходит, да такое большое, да пышное, да славное <…> Хорошо да грустно. Повернусь я опять назад к востоку, а тень-то, тень-то от нашей горы далеко по озеру, как стрела бежит, узкая, длинная-длинная и на версту дальше, до самого на озере острова, и тот каменный остров совсем как есть пополам его перережет, и как перережет пополам, тут и солнце совсем зайдет и все вдруг погаснет. Тут и я начну совсем тосковать, тут вдруг и память придет, боюсь сумраку, Шатушка» (10, 116–117).

Сюжет о заходящем солнце, о тени, перерезающей остров, взят Достоевским также из «Сказания», что было впервые отмечено В. Л. Комаровичем[363]. Комарович имел в виду следующий фрагмент книги Парфения: «Солнце закатывалось, и пала тень Афона чрез весь остров Лимнос. На самой вершине Афона стоит небольшая каменная церковь, во имя Преображения Господня, но так там мало места, что кругом церкви обойти невозможно; только с южной стороны, пониже немного, есть небольшая площадка <…> По Литургии полюбовались на всю Гору Афонскую; ибо отсюда она вся видна как на ладони. Когда начало солнце всходить, ударила тень на полуостров Кассандру» (I, 367). Возможно, что и рассказ Макара о красоте, гармонии и единстве Божьего мира во многом появился благодаря книге Парфения. Однако в потоке восторженно-взволнованной речи героя это заимствование Достоевского едва заметно.

5

Тема монастыря и старчества, обозначенная в «Житии великого грешника» как одна из главных, получила углубленное развитие в романе «Братья Карамазовы». Тема побуждает в первую очередь обратиться к образу «идеального христианина», старца Зосимы. Хорошо известно, что разработка Достоевским образа Зосимы шла во многом по пути его соотнесения с реальными лицами[364]. Среди этих лиц имена Тихона Задонского, Зосимы Тобольского, Зосимы Верховского, Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Арсения Афонского, Паисия Величковского, Льва и Амвросия Оптинских, Игнатия Брянчанинова, Аникиты Шихматова. Как известно, «каждый из них той или иной чертой, мог войти и, вероятно, вошел в комплекс характера Зосимы, но ни одно из этих лиц — не преимущественно и, тем более — не исключительно»[365].