«Сказание» инока Парфения в литературном контексте XIX века

Стилистическая близость речи Макара и повествования Парфения особенно ярко проявилась в монологе Макара о безбожнике: «Безбожника человека <…> — я, может, и теперь побоюсь; только вот что, <…> безбожника-то я совсем не стречал ни разу, а стречал заместо его суетливого — вот как лучше объявить его надо <…> Ибо читают и толкуют весь свой век, насытившись сладости книжной, а сами все в недоумении пребывают и ничего разрешить не могут. Иной весь раскидался, самого себя перестал замечать. Иной паче камене ожесточен, а в сердце его бродят мечты; а другой бесчувствен и легкомыслен и лишь бы ему насмешку свою отсмеять. Иной из книг выбрал одни лишь цветочки, да и то по своему мнению; сам же суетлив и в нем предрешения нет. Вот что скажу опять: скуки много. Малый человек и нуждается, хлебца нет, ребяток сохранить нечем, на вострой соломке спит, а все в нем сердце веселое, легкое; и грешит и грубит, а все сердце легкое. <…> Да и то взять: учат с тех пор, как мир стоит, а чему же они научили доброму, чтобы мир был самое прекрасное и веселое и всякой радости преисполненное жилище? И еще скажу: благообразия не имеют, даже не хотят сего; все погибли, и только каждый хвалит свою погибель, а обратиться к единой истине не помыслит; а жить без Бога — одна лишь мука. И выходит, что чем освещаемся, то самое и проклинаем, а и сами того не ведаем. Да и что толку: невозможно и быть человеку, чтобы не преклониться; не снесет себя такой человек, да и никакой человек. И Бога отвергнет, так идолу поклонится — деревянному, али златому, аль мысленному. Идолопоклонники это все, а не безбожники, вот как объявить их следует. Ну, а и безбожнику как не быть? Есть такие, что и впрямь безбожники, только те много пострашней этих будут, потому что с именем Божиим на устах приходят» (13, 302).

Приведенный отрывок буквально наполнен цитатами из Парфения: «читают и толкуют весь свой век, насытившись сладости книжной, а сами все в недоумении пребывают и ничего разрешить не могут», «паче камене ожесточен», «из книг выбрал одни лишь цветочки», «чтобы мир был самое прекрасное и веселое и всякой радости преисполненное жилище», «все погибли, и только каждый хвалит свою погибель, а обратиться к единой истине не помыслит», «жить без Бога — одна лишь мука». Здесь необходимо отметить, что Достоевский выбирает из текста Парфения ряд высказываний и фразеологизмов, которые, по мнению писателя, близки к народной, точнее, простонародной речи. Монолог о безбожнике близок стилю «Сказания» и по своей эмоциональной окраске. По мнению Якубович, ритмико-интонационная манера речи Макара имеет сходство с размеренным, неторопливым, но очень эмоциональным рассказом Парфения.

Стилизация речи Макара под повествовательную манеру «Сказания» была необходима Достоевскому в первую очередь для того, чтобы раскрыть мироощущение своего героя. Христианским видением мира Долгорукий был наделен с самого становления замысла романа. Речь Макара отражала народно-религиозное мировосприятие, но содержала в себе некое мистическое настроение[360], характер которого не имел отношения к книге Парфения. Анализ одной из притч, которую герой Достоевского должен был рассказывать согласно первоначальному замыслу романа, вполне подтверждает наше суждение. Речь идет о сюжете, связанным с именем блаженной Лизаветы (Лизаветы Смердящей).

Сюжет притчи разрабатывается Достоевским в подготовительных материалах к роману, Макар Долгорукий говорит о Смердящей Лизавете, юродивой: «На вострой соломке, лежит <…> Сидит, в рубаху соломинкой тыкает, а то вдруг в сердце войдет, закричит» (16, 143). Прототип Лизаветы Смердящей (конечно, далеко не единственный) из рассказа Макара, как и Лизаветы из рассказа Хромоножки, восходит все к той же затворнице Евдокии из «Сказания»[361], о которой было сказано выше. Однако слова Лизаветы в материалах к «Подростку»: «Пошли меня, смердящую, не в рай к тебе светлый, а в кромешную тьму, дабы и там в огне и муке кричала тебе: «Свят, свят еси и любы иной не имею» (16, 138) характеризуют в высшей степени экстатическое мироощущение юродивой и, конечно, уже не имеют ничего общего с фигурой той затворницы, о которой пишет Парфений.