Сказки. Фантастика и вымысел в мировом кинематографе

Бабушка, как и ее подруги, – хранительница национальных традиций и семейных секретов, знающая и о необходимости, и о рецептуре укрощения панды, которая обязана навсегда скрыться в теле и сознании женщины. Мать подавлена с детства, угнетена проведенным над ней ритуалом и необходимостью двойного контроля – над собой и дочерью, в которой рано или поздно тоже проснется зверь. И только сама Мэй Ли находит в себе силы принять панду, договориться с ней, совершить собственный выбор – и тем самым прервать традицию. Победить проклятие, не расколдовав его, а научившись получать от него пользу и удовольствие. Пожалуй, из всех гимнов женской субъектности, пропетых Голливудом за последнее десятилетие, этот – самый обаятельный и убедительный. А в конструировании пока еще шаткого моста между древней азиатской и молодой североамериканской культурами Доми Ши отныне принадлежит как минимум не меньшая заслуга, чем победителям «Санденса» Лулу Ванг («Прощание», 2019) и Ли Айзеку Чуну («Минари», 2020).

Сугубо азиатским существом является и красная панда – чрезвычайно милый и необычный зверь, выбор которого надо признать оригинальным. Небрежный зритель может решить, что культ красной панды в самом деле распространен в Китае; в реальности он полностью выдуман Доми Ши. Узнаваемость красных панд сегодня напрямую связана с Instagram[36] (хотя действие «Я краснею» перенесено в 2002 год, мультфильм находится в прямом диалоге с поколением нынешних ровесниц Мэй Ли, без Instagram своих жизней не представляющих), где существует множество фанатских аккаунтов с фотографиями и видео этих боевитых зверьков.

В традиционной культуре Китая красные панды никак не почитаются: разве что, в некоторых провинциях принято декорировать их хвостами головные уборы для свадебных церемоний. Пугающие размеры панд в мультфильме – тоже вымысел: красную панду также называют «меньшей пандой» (по сравнению с куда более популярной большой пандой). Другими словами, в мифологии животного мира они – такие же маргиналы, как торонтовские китайцы или тринадцатилетние девочки – в традиционном сюжетостроении Голливуда. Однако на выбранную роль именно это животное подходит идеально. Причина – забавная привычка красных панд при виде опасности вставать на задние лапы, задирая передние. Человек видит в этом картинное изображение ужаса, тогда как сам зверек уверен, что пугает противника, вытягиваясь во весь рост и принимая боевую стойку. Можно ли придумать лучший образ, соединяющий бесстрашие с уязвимостью.

Само собой, важен и цвет панды – эффектный, сказочный, цвет крови и сильных эмоций. В случае «Я краснею» – и цвет стыда, цвет, табуированный в разговоре о взрослении девушки. Но также и цвет торжества (включая свадебное) в китайской традиции. Сроднившись со своей пандой, Мэй Ли меняет цвет волос: красный – еще и символ осознанного выбора, а также подросткового протеста против родителей.

Красные панды впервые пришли в поп-культуру именно с анимацией: друзьями главного героя первого полнометражного японского мультфильма «Легенда о белой змее» (1958) были две панды – белая и красная. Этот фильм, основанный на китайском фольклоре, вдохновлял Хаяо Миядзаки. Его центральный сюжет также связан с волшебным превращением девушки, но решен в более традиционном ключе. Любопытно, что «Легенда о белой змее» стала и первым японским мультфильмом в американском прокате, где красная панда Мими превратилась в котика. Такое «одомашнивание» азиатского зверя характерно для американской культуры.

Еще один важный этап пути, финалом которого стал «Я краснею», – первый полный метр Pixar, за который взялась режиссер-женщина, «Храбрая сердцем» (2012). Ведь эта сказка в шотландском колорите – тоже о превращении в животное, и тоже об отношениях матери с дочерью. Но и в ней финальное налаживание отношений в семье требовало «расколдовать» героиню. «Я краснею» же, формально наследуя линейке ревизионистских фильмов Pixar, заимствует свой подход к классической интриге у «конкурента» – блокбастера DreamWorks «Шрек» (2001), где не зеленое чудище превращается в прекрасного принца, а, напротив, принцесса становится чудищем, наконец-то совпадая со своим болотным избранником.

Таким образом, в фильме Доми Ши эмансипация героини напрямую зарифмована с эмансипацией сюжета и жанра от принятых канонов. Своеволие подростка показано не с высоты опытного взрослого, усмиряющего девочку в назидательных целях. Произведена революционная инверсия, где автор ассоциируется с самой Мэй Ли (полной ровесницей постановщицы, родившейся в 1989-м), а не ее родителей, – при этом «высота» взгляда подкорректирована за счет незаурядных размеров панды. Мэй Ли видит дальше своих мамы и папы, будущее – за ней. И, никаких сомнений, за Доми Ши.