Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Здесь можно услышать содрогания фетовского александрийца: «Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали»629. Федор прощает Фета за «прозвенело на том берегу» и за росу счастья. Капли дрожат от счастья, но это счастье без партнера. Машина стоит на месте, но мотор работает. «Ты оживаешь в судорогах слез» – обращается поэт к Зине (338), но и эта строка может быть понята превратно: «горячее мигание, чувство удушья, грязный платок, судорожная, вперемежку со слезами, зевота» (5, 114). И хотя мы догадываемся, о чем идет речь, мы не узнаем того, о чем догадываемся. Тело растворяется в описании тела: мастурбация – каламбурное самоопределение каламбура.

В Speak memory звучание цыганских романсов транслируется как deep monotonous moan broken by a kind of hiccup. Голос прерывают спазмы: hiccup, икота, соответствует всхлипу фавна, sanglot. «Давайте это рыданьице в голосе», – говорит Федор о строках Некрасова «Загородись двойною рамой, Напрасно горниц не студи», и дает это рыданье: «Благодарю тебя, Россия, За чистый и крылатый дар» (242). К подтекстам стихотворения630 можно добавить другие некрасовские строки: «Спасибо, сторона родная / За твой врачующий простор»631.

Подхватывая рыдания, Федор перекраивает их в каламбур: «…за чистый и крылатый дар. Икры. Латы. Откуда этот римлянин?» (216). Можно догадаться, откуда, – из «Римских трагедий» Корнеля, из театральной декламации классицизма. Рыдающая нота – эхо рокового рокота:

Спадают с плеч классические шали,Расплавленный страданьем крепнет голос.И достигает скорбного закалаНегодованьем раскаленный слог(Мандельштам, «Я не увижу знаменитой Федры»).

М. Лотман услышал в рыданьях анаграмму ключевого слова Дар632, но это скорее каламбур, чем анаграмма: рыдания – дар родины, родина – дар рыданий. Транслируя рыданья, стих артикулирует содроганья.

Толчком первого стихотворения послужило падение капли:

Что его подтолкнуло? Думаю, что знаю. Без малейшего дуновения ветра, самый вес дождевой капли, сверкавшей заемной роскошью на сердцевидном листе, заставил его кончик опуститься, и то, что было похоже на шарик ртути, совершило неожиданное глиссандо вниз вдоль центральной жилки – и, сбросив свою яркую ношу, освобожденный лист разогнулся633.

С кончика пера свисает капля чернил: «Я вишу на пере у Творца / Крупной каплей лилового лоска»634. С края ресницы стекает капля слезы. Капля – магический кристалл, в котором одновременно отражается мир и видение мира: «и в капле медвяной, в росинке прозрачно-зеленой / я Бога, и мир, и себя узнаю» (Ст 164).

Но если капля содержит в себе все и все начинается с капли, то это не слеза, а другая капля – «куда более горячая, горькая и драгоценная» (399). Речь идет о симптоме, который в еврейской традиции именуется случайной каплей (tipat keri) и связывается с ночными посещениями Лилит. Точнее, сама Лилит, букв. «ночница» – это спутник своего симптома. «Она была первой, имевшей колдовскую способность накипанием света и сладости прожигать мой сон насквозь», – говорится в «Других берегах» о Полиньке, и той же способностью обладают все последующие лолиты и карменситы. Из случайной капли возникают «клипот», сосуды нечистоты, но души, родившиеся из семени Адама Кадмона, признаются высокими: они родились из чистого желания Отца.

Случайная капля возвращается в текстах Набокова с неслучайным постоянством. Можно сказать, что это его сигнатура: автор подписывается симптомом, поскольку это сильный симптом.

Капля жжет:

Горячее падение восковой капли на костяшки руки (2, 415); с горячей каплей краски, то висящей на кончике носа, то обжигающей верхнюю губу (5, 382); И он уже почти прикоснулся к ней, но вдруг не сдержал вскипевшего блаженства (2, 179). Ничто не имело значения, кроме настоя счастья, вскипающего внутри моего тела (II, 77); Слишком страстный поцелуй заставил его в такси пролить несколько нетерпеливых огненных капель (V, 37).