Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Словесный брак – звуковая изнанка дневных стихов. «Благодарю тебя, отчизна… Как звать тебя? Ты полу-Мнемозина». Каламбурная рифма «Сломал наш Ганс кий» откликается на цыганский романс.

«Ветер переменился, и пошло на „зе“: изобразили и бриз из Бразилии, изобразили и ризу грозы». Звонкое /з/ произносится с бóльшим артикуляционным напряжением, чем глухое /с/: голос вовлекает в письмо тело. Ветер переменился: бриз из Бразилии – это уже не северный сквозняк. Бразилия указывает на пылкость любви, а гроза – на бурю страстей. В Speak memory Набоков вспоминает tsiganskie romansi, популярные в его юности, передавая их звучание как audible cracking of a lovesick heart; в обратном переводе Маликовой – так разрывалось пронзенное любовью сердце618.

«Лучшие из них вызывали ту пронзительную ноту, что иногда дрожит в стихах настоящих поэтов (я думаю прежде всего об Александре Блоке)». И эта нота действительно дрожит в стихах Блока: «И меня наконец уничтожит / Твой разящий, твой взор, твой кинжал»; «Жизнь давно сожжена и рассказана»; «Мой поезд летит как цыганская песня, / Как те невозвратные дни»619.

Звон цитаты отзывается в стихах автора: «Благодарю тебя, отчизна, за чистый и какой-то дар. Ты как безумие…. А странно – „отчизна“ и „признан“ опять вместе, и там что-то упорно звенит. Не соблазнюсь» (216).

Соблазняет пятистопник Лермонтова: «За все, за все тебя благодарю я… за горечь слез… чем я обманут в жизни был». Звенит струна Фета: «Нет, я все ему прощаю за „прозвенело в померкшем лугу“» (258). В окончательном варианте на том же месте стоят другие слова, но и они издают звон: «Благодарю тебя, отчизна, За злую даль благодарю. И в разговоре каждой ночи сама душа не разберет, мое ль безумие бормочет, твоя ли музыка растет» (242).

Стихи Федора – попытка заполнить звонкое место, но заполнить его нечем, кроме резонанса. Место остается пустым. Соблазн исходит от имени Зина, но само это имя – эхо юношеских стихов:

Я буду слезы лить в тот грозный час страданья,И плакать всей душой, и плакать как дитя (Ст 494).

Повествователь «Адмиралтейской иглы» подпевает мещанским вкусам возлюбленной, но подпевает так старательно, что пародия превращается в заклинание:

Когда, слезами обливаясь,Ее лобзая вновь и вновь,шептал я, с милой расставаясь,прощай, прощай, моя любовь… (3, 628)

Соблазн – это больше, чем звук. Федор видит свет в Зининой комнате, но не решается войти: «Взять себя в руки: монашеский каламбур» (4, 501). Каламбур – то есть замещение. Чердынцева мучает симптом Чернышевского – «неравная борьба с плотью, кончающаяся тайным компромиссом» (398). Не решаясь «звонком взорвать дом», Федор позвякивает ключами.

«Да захватил ли я ключи?» – вдруг подумал Федор Константинович, остановившись и опустив руку в карман макинтоша. Там, наполнив горсть, успокоительно и веско звякнуло (216).

Рука нащупывает в кармане ключи, но эти ключи не открывают дверь: они так же бесполезны, как трость, забытая в гардеробе, в рассказе «Уста к устам»: как сочинитель романа Федор притворяется Фрейдом. Сломал наш Ганс кий и потерял ключи. С этого момента все ключи к роману – фальшивые.

Стоя в прихожей, Зина «тихо звякает» и «поигрывает ключом, надетым на палец». Федор пытается «взять ее за призрачные локти», но Зина «выскользнула из узора» (363). Призрачная сцена продолжает мерцающие стихи: «Как звать тебя? Ты полу-Мнемозина, полумерцанье в имени твоем… Ты горный снег, мерцающий в Тибете». Зина ускользает в симптом, и этот симптом не принадлежит Зине: в горы Тибета направлено путешествие отца.

Тая в лесу от зноя, Федор мечтает о Зине:

Чувства, обостренные вольным зноем, раздражала возможность сильвийских встреч, мифических умыканий. Le sanglot dont j’étais encore ivre. Дал бы год жизни, даже високосный, чтоб сейчас была здесь Зина – или любая из ее кордебалета.