Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Набоков неспроста выбирает здесь и образ воды как лупы, под которой шрифт увеличивается, и именно такое название кегля: из‐за своего отличия от обычных людей Цинциннат всю жизнь ощущает себя под пристальным наблюдением, словно под лупой. Что еще важнее, фонетически и графически «цицеро» перекликается с именем протагониста (двойное «ц») и напоминает читателю о том, что Цинциннат – единственный живой и настоящий человек среди кукол: в финале прочие персонажи уменьшатся до кукольных размеров, а сам Цинциннат осознает свой истинный масштаб, подобно кэрролловской Алисе, и, обретя свободу, покинет место казни. О своей особости он догадывается давно и в заточении размышляет:

Я не простой… я тот, который жив среди вас… Не только мои глаза другие, и слух, и вкус, – не только обоняние, как у оленя, а осязание, как у нетопыря, – но главное: дар сочетать все это в одной точке…671

А. Долинин в статье «Пушкинские подтексты в романе Набокова „Приглашение на казнь“» отмечает здесь в рамках пушкинского мотива аллюзию на «Пророка». Будучи пророком, герой прозревает мир в истинном свете, размышляет о том, что вещество и время в фальшивом мире существуют по своим законам, искаженным и нарушенным. При этом взгляд Цинцинната работает как лупа применительно к старым книгам и журналам, благодаря которым он отчасти делает выводы об обветшании материи, замедлении времени и вырождении мира. Вместе с тем приведенная выше цитата служит и отсылкой к романтическому канону в целом, где часто возникают фигуры поэта с истинным зрением и узника в темнице672. Как видим, образ, лишь косвенно связанный с темой зрения и мотивом слез, тем не менее вплетается в мотивную структуру романа.

В романе «Защита Лужина» (1930) слезы и плач играют существенную роль в сложной мотивной структуре и работают на создание таких граней в образе главного героя, которые отчасти также сопряжены с романтическим каноном. Лужин – один из набоковских персонажей-«художников», который воспринимает окружающий мир сквозь свою призму. В случае с шахматистом, как и в ряде других произведений, это восприятие сводится к искаженному преломлению. Лужин остается инфантильным и аутичным взрослым, лишенным способности вступать в отношения с другими людьми, а затем в некотором смысле впадает в детство, когда волей автора узор его судьбы образует всё новые повторы ситуаций из прошлого, связанных с шахматами. В описании маленького Лужина слезы, как и их отсутствие, дополняют характеристику героя. Так, чтобы не ехать в город и в гимназию, не выходить из своего замкнутого мирка, маленький Лужин сбегает со станции через лес обратно в усадьбу: он

плакал на бегу… <…> Наплакавшись вдоволь, он поиграл с жуком… и потом долго его давил камнем, стараясь повторить первоначальный сдобный хруст…673

Представляется, что здесь вводится штрих в «историю болезни» Лужина как аутиста с неадекватными реакциями, абсолютно равнодушного к боли и слезам других живых существ. Впоследствии Лужин, даже став взрослым, неоднократно будет оставлять без внимания чужие слезы или пугаться их. Взрослый Лужин смеется до слез или умиляется до слез, но практически не умеет плакать от горя – лишь в исключительных случаях: когда объясняется в любви и когда возвращается к детским переживаниям и заново проигрывает сцену побега в лесу: «Он тяжело опустился, присел, очень уж запыхался, и слезы лились по лицу»674.

Как и в «Короле, даме, валете», фигура отсутствия слез несет смыслообразующую нагрузку: Набоков неоднократно и последовательно подчеркивает, что и во время истерик дома, и во время школьной травли мальчик Лужин не плачет, однако его голос, как и голос Драйера, наводит окружающих на мысль о слезах:

Но изредка происходило ужасное: вдруг, ни с того ни с сего, раздавался другой голос, визжащий и хриплый;

…сосед по парте… тихо и удовлетворенно говорил: «Сейчас расплачется». Но он не расплакался ни разу… даже тогда, когда в уборной… пытались вогнуть его голову в низкую раковину675.

Поведение героя противопоставляется естественным человеческим реакциям родителей и тети Лужина – они свои утраты оплакивают: «[Лужин] рассердился, что нельзя посидеть в тепле, что идет снег, что у тети горят сентиментальные слезы за вуалью»676. Кроме того, как и манекенообразный Франц, Лужин-младший не сразу способен отличить смех от слез. Когда умирает его мать, он слышит не рыдания отца, а нечто, похожее на хохот: