Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

…Гумберту становилось все больше и больше не по себе. Оно было очень своеобразное, это ощущение: томительная, мерзкая стесненность – словно я сидел рядом с маленькой тенью кого-то, убитого мной. При движении, которое сделала Лолита, чтобы влезть опять в автомобиль, по ее лицу мелькнуло выражение боли685.

…она первая прервала молчание: «Ах, – воскликнула она, – раздавленная белочка! Как это жалко…» – «Да, не правда ли», – поспешил поддержать разговор подобострастный, полный надежды Гум686.

Пот катился у меня по шее, и мы чуть не переехали маленькое животное – не белку, – перебегавшее шоссе с поднятым трубой хвостом, и опять моя злая спутница обозвала меня негодяем687.

Корреляция двух физиологических жидкостей вычитывается из цепочки эпизодов «Лолиты», если свести их воедино и рассмотреть как последовательное использование образов слез и семени. В романе встречается два парных образа – эротические иносказания, довольно далеко разнесенные в тексте. Переживая отъезд Лолиты в летний лагерь и едва не плача, Гумберт роется в ее вещах, чтобы заменить эротическим предметом-стимулом недоступную девочку:

…отворил дверь шкапа и окунулся в ворох ее ношенного белья. Особенно запомнилась одна розовая ткань, потертая, дырявая, слегка пахнувшая чем-то едким вдоль шва. В нее-то я запеленал огромное, напряженное сердце Гумберта. (Также прозрачное иносказание. – В. П.) Огненный хаос уже поднимался во мне до края – однако мне пришлось все бросить и поспешно оправиться688.

Во второй части романа, ближе к финалу, описывая страдания без беглянки, Гумберт еще более эвфемистично упоминает предмет-замену, а также сперму и слезы:

До конца 1949‐го года я лелеял, и боготворил, и осквернял поцелуями, слезами и слизью пару ее старых тапочек, ношеную мальчиковую рубашку, потертые ковбойские штаны, смятую школьную кепочку и другие сокровища этого рода, найденные в багажном отделении автомобиля689.

Выбор глагола «осквернять» достаточно прозрачно намекает на суть происходящего; отметим также фонетическую игру в словосочетании «слезами и слизью»690.

Мотив слез смыкается здесь с темой смерти и омертвения, а также отношения к человеку как к неодушевленному объекту – в чем и заключается основное преступление не только Гумберта, но и ряда других героев Набокова, одержимых слепой страстью. Гумберт предпочитает обездвиженность и послушность, а не живую реакцию. От Лолиты ему нужна покорность691; он возит с собой фото умершей Аннабель Ли, предшественницы его «нимфетки»; сожалеет, что не заснял Лолитину теннисную игру на кинопленку. Тему пагубной страсти, ведущей к смерти объекта желания, Набоков развивал и в «Короле, даме, валете», где во внутренней речи Марты намечается постепенное расчеловечивание Драйера и ее путь к затее с убийством: «Ей нужен был тихий муж. Ей нужен был муж обмертвелый. Через семь лет она поняла, что ей просто нужен мертвый муж»692. Подобное омертвляющее отношение к человеку как к вещи, по Набокову, есть не что иное, как одна из форм нравственной слепоты.