Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Если бы        выставить в музееплачущего большевика,весь день бы        в музее               торчали ротозеи.Еще бы —        такое               не увидишь и в века!

По мнению Э. Власова, перекликающемуся с процитированным выше суждением Ю. Левина,

название этого «странного» коктейля рассчитано на восприятие его как парадокса, так как комсомольцы были надежной сменой коммунистов и плакать не имели права. Плачущий комсомолец как будущий партиец был в советские времена большой редкостью, по крайней мере, по мнению Маяковского799.

Представляется, что Э. Власов напрасно оборвал цитату из Маяковского, к которой действительно прямо отсылает название коктейля. Конечно, предельно маскулинная и максимально антииндивидуалистическая раннесоветская культура не допускала такого «женского» эмоционального проявления, как слезы, у комсомольца (коммуниста). При этом из правила были исключения, относящиеся к ситуациям, когда горе оказывалось горем всего народа и всей партии. Для того чтобы подчеркнуть контраст правила и исключения, Маяковский далее приводит сцены ужасающих пыток, целью которых было заставить коммунистов заплакать и сдаться (что в этой этике, по сути, одно и то же). Но мы видим, что любые пытки в контексте этого мифа рассматриваются лишь как инициирующее испытание (наподобие испытания святого Антония), во время которого он должен отвечать заранее заготовленным паролем (в данном случае – выкриком «Да здравствует коммунизм!»). Прохождение испытания пытками означает убийство себя самого, прежнего, и возрождение для нового – уже святого бытия800:

Пятиконечные звезды        выжигали на наших спинах               панские воеводы.Живьем,        по голову в землю,               закапывали нас банды                      Мамонтова.В паровозных топках        сжигали нас японцы.рот заливали свинцом и оловом.отрекитесь! – ревели,              но изгорящих глоток       лишь три слова:– Да здравствует коммунизм!

Однако у этого сюжета-инициации есть и иной претекст, созданный годом раньше, чем поэма Маяковского, и раньше опубликованный. Во 2‐й главке поэмы «Комсомолия» (1923)801 у А. Безыменского рассказывается о судьбе рабочего, бывшего красного подпольщика, который в свое время, будучи схвачен белыми, гордо проходит через пытки, выкрикивая пароли-проклятья, а теперь не скрывает слез, когда во время обучения грамоте он пишет свои первые слова:

Знаю: мучителям глядя в глаза,Крикнул он:«Смерть буржуазному змею!»…Тут жеОгромная повисла слезаНад первойКаракулькойСвоею…802

Коммунисту, тем более мужчине, нельзя плакать от пыток перед врагом, но вполне можно демонстрировать слезы, делающие тебя частью общего горя (умер Ленин) или общей радости (герой Гражданской войны впервые пишет буквы, реализуя задачи партии по достижению всеобщей грамотности). В обоих случаях недопустимые слезы от боли противопоставляются допустимым слезам от удач или неудач дела коммунистической партии.

О противопоставлении «индивидуалистических» и «общественных» культур в их отношении к плачу писали многие психологи и социологи803. У мужчин-коммунистов запрет на плач (кроме редких вышеприведенных исключений) выражался, в частности, в том, что даже нарушение этого запрета включало в себя элемент сдерживания. Так, например, возник знаменитый литературный мем «скупой мужской слезы», восходящий к «Судьбе человека» М. Шолохова (1956) и впоследствии неоднократно пародийно или полупародийно обыгранный804.

«Скупая слеза» при этом восходит к достаточно ранним источникам, связанным с теми же ограничениями на публичное выражение печали и горя805. Мы находим это как в текстах соцреалистического канона: «Кто всхлипывает тут? Слеза мужская / Здесь может прозвучать кощунством. / Встать! / Страна велит нам почести воздать / Великим мертвецам Аджи-Мушкая» (И. Сельвинский. Аджимушкай, 1943), так и в более ранних: «Слеза скупая канула из глаз / И в скляницу легла живым кристаллом» (Вяч. Иванов. «Как мертвый угль…», 1909) или (с характерным для имажинизма построением сравнения): «Подбитым галчонком клюется / В ресницах скупая слеза» (И. Соколов. Имажинистика, 1921). Согласно этим представлениям, сила горя мужчины обратно пропорциональна количеству слез, отсюда цветаевское: «Жестока слеза мужская / Обухом по темени!» (Поэма горы, 1925).