Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Некролог, написанный Астафьевым для мемориального окуджавского выпуска «Литературной газеты», дает представление об «избирательном сродстве» ровесников, столь (на первый взгляд) несходных. «Творчество того и другого <…> не вмещалось в рамки литературных партий»778, к которым они принадлежали, а ненависть к войне сближала «двух старых солдат»779 вопреки любым идейным барьерам. Оба стихотворения Окуджавы, посвященные Астафьеву, детально прокомментированы780, тогда как диалог Астафьева с Окуджавой практически не изучен; поэтому мы ограничимся предварительными соображениями.

Ориентиром для исследователя может служить заглавная формула поздней астафьевской повести: «Веселый солдат». В 1990 году Астафьев получил от поэта книгу «Песни Булата Окуджавы»781, на страницах которой соседствуют «Песенка веселого солдата» и «Песенка о старом, больном, усталом короле…»782, чье войско делится на солдат грустных и веселых. Повесть Астафьева завершена, согласно авторской датировке, в 1997‐м и опубликована через год после смерти Окуджавы783, что объясняет выбор цитатного заглавия, отсылающего к песенным веселым солдатам. Биографический автор рассказывает «о себе как Другом (двадцатилетнем) в ситуациях конца войны и первых послевоенных лет с позиции жизни и опыта другого времени, другой социальной и исторической ситуации»784. Цитата, характеризующая круг чтения Астафьева, как раз и маркирует авторскую позицию, поиск литературного «кода» для воссоздания Я-как-Другого.

Чтобы выжить на фронте и в госпиталях, а после войны реализовать свой литературный дар, Я-персонаж вынужден был стать веселым солдатом; между тем по душевным свойствам, по чувствительности к любому насилию (не только фронтовому) он подлинно грустный солдат. Это двуединство характерно для целой череды автопсихологических персонажей Астафьева, начиная с Мишки Ерофеева («Звездопад», 1960); никому из них не дано полностью принять народную мудрость: воевать, так не горевать. «Солдатская антропология» Окуджавы явилась, судя по всему, стимулом размышлений Астафьева о человеческой способности вынести невыносимое, прежде всего ту вину, что символизирована в обрамляющем текст воспоминании: «Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. Немца. Фашиста. На войне»; «…Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. В Польше. На картофельном поле»785.

Хронология творчества Астафьева подтверждает кодирующую функцию антитезы «грустный солдат – веселый солдат». Вскоре после начала работы над «Веселым солдатом» (1987) писатель возвращается к трагедии Бориса Костяева, создавая последнюю редакцию «Пастуха и пастушки» (1989). Борис – грустный солдат в чине взводного командира, которому с каждым днем войны все тяжелее «нести свою душу»786. Он неожиданно для себя самого плачет во время краткой передышки между боями, а в санитарном поезде, незадолго до смерти от раны, которую все считают легкой,

[с]лезливость напала на лейтенанта. Он жалел раненых соседей, бабочку, расклеенную ветром по стеклу, срубленное дерево, худых коров на полях, испитых детишек на станциях.

Плакал сухими слезами о старике и старухе, которых закопали в огороде. Лиц пастуха и пастушки он уже не помнил, и выходило: похожи они на мать, на отца, на всех людей, которых он знал когда-то787.

Пастух и пастушка погибли во время артиллерийской подготовки атаки на хутор, еще до вступления в бой подразделения лейтенанта. Оплакивая стариков, Борис превращает ответственность, разделенную поровну между воюющими, в личную вину перед убитыми, а через них – перед всеми людьми. Переклички с морально-философской коллизией «Сампо» можно объяснить не только типологическими схождениями, но и конкретными литературными впечатлениями Астафьева, который «с упоением читал <…> Платонова»788. Рассказ «Сампо», переизданный (впервые после войны) в 1966‐м789, был доступен автору «современной пасторали» за год до создания первой редакции (1967).