Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Смеясь над злом и над добром,Стыдясь надежд, стыдясь боязни,Он с гордым встретил бы челомПрощенья глас, как слово казни <…> [262].

Иначе говоря, Демон I–V редакций, если номинально и принадлежит к категории бесов, фактически отказывается жить по их законам, являя образ романтического скитальца, затерянного между враждующими мирами, отвергаемого всеми и тяготеющего к этике тернарного типа (в лотмановском смысле155). Нечто подобное мы встречаем и в близкой к ранним редакциям «Демона» лермонтовской поэме «Азраил».

Лишь во II и III редакциях поэмы «молодой» Демон имеет намерение возвратиться «на путь спасенья» [234, 250] (впрочем, уже и в III редакции герой признает, что для этого он чересчур укоренился во зле [251]), а в V редакции он уже не хочет возвращаться к Богу:

И слишком горд я, чтоб проситьУ бога вашего прощенья:Я полюбил мои мученьяИ не могу их разлюбить [271].

В VI–VIII редакциях заверения Демона о том, что он якобы собирается вернуться под власть Бога, перестают быть искренними. Демон использует целую вереницу обманных утверждений, вводящих в заблуждение не только Тамару, но и некоторых читателей поэмы.

Уводя героиню с обычного человеческого пути и призывая в нечеловеческий мир, Демон поначалу тщательно скрывает свою инфернальную природу. Герой втайне даже произносит свое «имя», пряча его так, чтобы Тамара была заведомо не в состоянии этого понять: «Гостить я буду до денницы» [194]. Формально речь идет об утренней заре, однако, согласно традиционным представлениям, денница – одно из наименований сатаны156. И это не случайная обмолвка157: когда мертвая Тамара лежит в гробу, это же слово куда более определенно указывает на Демона.

Навек опущены ресницы…Но кто б, о небо! не сказал,Что взор под ними лишь дремалИ, чудный, только ожидалИль поцелуя иль денницы? [212]

Конечно, слово «денница» активно использовалось в лермонтовскую эпоху и в буквальном значении, да и сам Лермонтов в поэме «Черкесы» упоминает денницу, говоря всего лишь об утренней заре158, однако уже Дж. Байрон в стихотворении Ode to Napoleon Buonaparte сравнивает низвержение французского императора с высот силы и власти с низвержением сатаны, по словам поэта, ошибочно названного денницей (Morning Star)159. Как известно, Байрон связывал образ дьявола (Люцифера, а это в традиционном понимании не что иное, как имя денницы – «утренней звезды»160) с вполне земными освободительными тенденциями, а также со стихией индивидуалистического бунта («Каин»161). Для Лермонтова подобного рода трансгрессивные, согласно представлениям того времени, аллюзии были также во многом актуальны.

Тщательно скрывает Демон и собственное (бесовское) безобразие, являясь Тамаре в виде прекрасного юноши, отличающегося от ангела главным образом отсутствием нимба:

Пришлец туманный и немой,Красой блистая неземной,К ее склонился изголовью;И взор его с такой любовью,Так грустно на нее смотрел,Как будто он об ней жалел.То не был ангел-небожитель,Ее божественный хранитель:Венец из радужных лучейНе украшал его кудрей.То не был ада дух ужасный,Порочный мученик – о нет!Он был похож на вечер ясный:Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!.. [195]

Якобы перед Тамарой оказывается некое спиритуальное существо «промежуточного типа». Однако в христианстве такое невозможно: любое духовное явление, если оно не от Бога, неизбежно связано с миром бесов (1 Ин. 4: 1–3). И это не «реальное» промежуточное положение между Божьим миром и миром ада, которое занимал «молодой» Демон в I–V редакциях. В VI–VIII редакциях поэмы на Демоне всего лишь красивая романтическая маска, позволяющая герою войти в доверие к христианке Тамаре.

Представ перед героиней в прекрасном, почти ангелоподобном виде, Демон через какое-то время рассказывает ей о своем низвержении с небес:

Изгнанников, себе подобных,Я звать в отчаянии стал,Но слов и лиц и взоров злобных,Увы! я сам не узнавал [204–205].