Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Тамаре (и некоторым наивным читателям) может показаться, что все остальные бесы, кроме Демона, злы и безобразны, однако перед нами очередной и довольно изощренный обман монахини. Демон как раз и является тем самым «ужасным» духом ада, которого не признала в нем простодушная Тамара162. Существенно, что лишь после смерти Тамаре открывается подлинный, неприукрашенный облик ее неординарного возлюбленного, до неузнаваемости отличный от виденного ею прежде:

Пред нею снова он стоял,Но, боже! – кто б его узнал?Каким смотрел он злобным взглядом,Как полон был смертельным ядомВражды, не знающей конца, —И веяло могильным хладомОт неподвижного лица163 [215].

Очередной обман проявляется и тогда, когда Демон убеждает Тамару, будто слезы, обращенные к ней, первые в его жизни, хотя читатель знает, что это отнюдь не так. Герой говорит:

Лишь только я тебя увидел —И тайно вдруг возненавиделБессмертие и власть мою [203].

Однако действительного желания стать человеком у Демона явно не наблюдается164. Как раз своим бессмертием и своей властью он особенно гордится, говоря о ничтожестве смертных людей и о своей власти над толпой бесов, которые должны будут служить Тамаре.

Уверяя героиню, что он хочет примириться с Богом, Демон провозглашает:

В любви, как в злобе, верь, Тамара,Я неизменен и велик [209].

Неизменность в злобе вполне недвусмысленно указывает на то, что Демон вообще не предполагал и не предполагает идти на примирение с Творцом. Кстати, перед нами любимая Лермонтовым аксиологическая пара злобы и любви, любви и ненависти и т. п., которую, как известно, поэт многократно варьирует в своих произведениях.

Впрочем, неизменность Демона в любви вполне может быть поставлена под сомнение. В VI редакции герой говорит:

Мы, дети вольные эфира,Тебя возьмем в свои края;И будешь ты царицей мира,Подруга вечная моя [301].

Однако в VIII редакции мы слышим из его уст нечто куда более двусмысленное:

Тебя я, вольный сын эфира,Возьму в надзвездные края;И будешь ты царицей мира,Подруга первая моя <…> [209].

За первой подругой, очевидно, могут (или даже должны?) последовать и другие. Лермонтов здесь сознательно подрывает иллюзию искренности своего героя.

Показательно и то, что, уже пообещав Тамаре раскаяние перед Богом и возвращение к нему, Демон взамен на ее любовь сулит героине отнюдь не райское будущее. Падший ангел явно не собирается отказываться от своей инфернальной власти:

Пучину гордого познаньяВзамен открою я тебе.Толпу духов моих служебныхЯ приведу к твоим стопам <…> [210].

Именно такие квазирелятивные трансформации можно обозначить словами повествователя: «Соблазна полными речами / Он отвечал ее мольбам» [211].

По мнению Б. М. Эйхенбаума, Лермонтов отказывается от осмысленной и точной поэтической речи, заменяя ее мощно звучащими риторическими формулами, не имеющими конкретного смысла165. Так, например, ученый утверждал, что

начальная формула «Демона», сложившаяся у Лермонтова с самого первого очерка и дошедшая неизменной до последнего – «Печальный Демон, дух изгнанья» – типична для языка Лермонтова. Из пушкинского «дух отрицанья, дух сомненья» возникает по аналогии нечто уже не совсем понятное: «дух изгнанья» – что это, дух изгнанный или дух изгоняющий? Ни то, ни другое. Это – языковой сплав, в котором ударение стоит на слове «изгнанья», а целое представляет собой эмоциональную формулу166.