Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

По мнению А. И. Журавлевой, главное противоречие поэмы «Демон» – это «противоречие между поэтизацией деяния, „высокого зла“ и постепенно кристаллизирующейся мыслью о бесплодности и обреченности индивидуалистического бунта»173. Однако, в отличие от Пушкина, для Лермонтова пребывание в трагическом тупике отнюдь не означает необходимости выхода из него. Демон отлично знает, что Бога ему не победить и что он сам будет осужден на Страшном суде, однако безнадежность его заведомо обреченной борьбы нисколько не влияет на намерения и действия героя. Так, например, бунтарский и антропоморфно психологизированный лермонтовский парус не ищет счастья и стремится к буре и «мятежу» вовсе не потому, что надеется на победу. По Лермонтову, именно такая позиция выглядит наиболее достойной. Трагическая самоценность борьбы «без торжества, без примиренья» [204] для Демона несоизмеримо важнее.

Миру «правильных» и благообразных ангелов, миру покорной Богу природы и жалкому миру людей здесь противопоставлена фигура вселенского трансгрессора, чей трагически безнадежный бунт пролагает путь к нечеловеческой свободе, столь же немыслимой и грозной, как метафорическая змея, сокрытая на дне старинной раны.

Светлана Волошина«…КОЛЕНА ПРЕКЛОНИТЕ, С СЕРДЕЧНОЙ ИСКРЕННОЙ СЛЕЗОЙ»СЛЕЗЫ КАК ЧАСТЬ СЦЕНАРИЯ ВЛАСТИ НИКОЛАЯ I

При работе с документами времени правления Николая I невозможно не заметить частое фигурирование в них слез подданных, от высших чинов и вниз по иерархической лестнице. Концентрация «слезливой компоненты» достигает максимума в официальных описаниях событий и ритуалов государственного масштаба, в эго-документах высшего чиновничества, а также в документах тайной полиции – III отделения С. Е. И. В. К.

Определяя значимость, «направляющее воздействие» «символических моделей чувства», Клиффорд Гирц утверждает:

Чтобы принимать решения, мы должны знать, что мы чувствуем по поводу тех или иных вещей, а чтобы знать, что мы чувствуем по их поводу, нам нужны публичные образы чувствования, которые нам могут дать только ритуал, миф и искусство174.

Очевидно, слезы подданных и, реже, слезы представителей императорской семьи, демонстрируемые во время торжественных церемоний и по поводу крупных политических событий, были частью ритуала (сценария или перформанса). При выстраивании определенной императорской «персоны», (квази)мифологического образа самодержца подданным предписывались определенные модели публичного выражения чувств, в частности – слез, с учетом их характера (от восторга, умиления или почти религиозного экстаза), а также времени их пролития.

Такие модели в основном были представлены в публикациях официальных отчетов о событиях с участием монарха (например, в «Журнале посещения Москвы его Императорским Величеством Александром I и кратковременного пребывания в сем первопрестольном граде в 1809 году»175), а также в текстах официозных периодических изданий. В николаевское время таковыми были, например, газета «Северная пчела» Ф. В. Булгарина (и присоединившегося к нему Н. И. Греча) и журнал «Отечественные записки» П. П. Свиньина, обстоятельно описывающие жесты и нюансы реакций как действующих лиц (царской семьи), так и публики, и тем самым задававшие необходимые (власти) «образы чувствования».

Издания не только (и не столько) фиксировали ход церемоний, сколько формировали нормативное взаимодействие их участников и зрителей, в том числе и реакции последних. Хронотоп этих «перформансов» включал и несколько кульминационных моментов, не только разрешавших, но и предполагавших яркую эмоциональную реакцию – слезы.

Помимо основных личностно-государственных событий (коронаций и совершеннолетия наследников), обязательную «официальную» эмоциональную вовлеченность – и не менее обязательную ее демонстрацию – предполагали визиты императора и семьи в Москву.

Начиная с правления Александра I Москва была образцовым полем для отработки демонстрации народного одобрения, примером для остальных. «Москва была для России синекдохой нации, и ее радость выдавалась за радость всех русских»176.

Эта демонстрация была двусторонняя, для москвичей – неизменно яркая, для императора же – более или менее сдержанная, в зависимости от его «персоны».

Так, характер слез подданных Александра I вполне объясняется известной формулой «ангел на троне»: в сентиментальной риторике официальных отчетов явно заметны и религиозные коннотации. Император так добр, великодушен, милостив и кроток, что подданные (особенно гиперэмоциальные москвичи) не сдерживают слез умиления и благодарности.