Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

(Здесь же в авторском описании преображенного Николая появляется и агиографический троп: неспособность «пера» описать высшие аспекты происходящего.)

Первым крупным официальным событием, в котором выражения эмоций (слезы в их числе) были регламентированы ролями и сценарной хронологией, стала коронация Николая I.

Вновь отмечу: речь идет о презентации этого события в документах (прежде всего, в официозной популярной «Северной пчеле»), создававших необходимый «эмоциональный режим» (emotional regime), если пользоваться термином У. Редди182, – «тот комплекс эмоций, который служит интеграции и созданию Gemeinschaft»183.

Слезы входили в «набор нормативных эмоций и официальных ритуалов, практик и эмотивов, которые их выражают и внедряют; необходимый фундамент любого стабильного политического режима»184.

Описания нормативных реакций подданных, а также образцового поведения Николая как лидера государства и отца частного семейства («царя-батюшки» во всех смыслах) способствовали интеграции верноподданных, объединенных одним чувством, нередко выражаемым слезами.

Здесь стоит упомянуть возникновение (точнее, выстраивание) еще одного мифа, исчерпывающе и доказательно описанного Ричардом С. Уортманом:

Теперь миф изображал императора не только как воплощение атрибутов западной монархии, но и как члена семьи, человека, возвышенного наследственностью и своей принадлежностью к правящей фамилии, олицетворяющей высшие ценности человечества <…> Царская семья должна была включать личную жизнь в сценарий, превратить его в длящееся драматическое представление преданности дому, которой могли бы подражать и восхищаться его подданные185.

Вряд ли Николай I разрабатывал сознательно какую-либо рациональную программу взаимоотношений, скорее он следовал внутреннему убеждению, буквально реализовывая известную концепцию Э. Канторовича в ее «перевернутом» виде, то есть совмещая «два тела короля» в одном.

Этот миф давал возможность подданным проявлять личные эмоции по отношению к событиям из жизни царской семьи, тем самым демонстрируя политическую преданность (собственно, их участие в политической жизни государства этой демонстрацией и ограничивалось).

Градус выражаемых эмоций повышался библейскими сравнениями в описаниях: они подчеркивали сакральную сторону события, и слезы здесь становились выражением религиозного восторга и умиления. Некоторые авторы воспроизводили традиционный агиографический «зачин», заявляя во вступлении о неспособности адекватно передать грандиозное событие и чувства царской семьи и придворных, с ним связанные. Описывая «минуту восторга», охватившую москвичей, «когда царственная чета облечена была в порфиры и увенчана коронами», издатель «Отечественных записок» П. П. Свиньин заявлял:

Тщетно старался бы я изобразить ее (минуту. – С. В.), старался бы перелить чувства зрителей в воображение читателей. Нет! надобно было самому видеть все действия сего священного обряда…186

Московский митрополит Филарет в речи перед коронацией сравнивал правление Александра с царствованием «кроткого Давида», во время которого «прозябли… плевелы, а преемнику его досталось очищать от них землю Израилеву. Что ж, если и Преемнику Александра пал сей жребий Соломона!». По словам того же Свиньина, это сравнение «тронуло до слез монарха».

В программу коронации были включены и братья помазанника (в первую очередь, конечно, Константин), и приглашенные.

Немногие из присутствовавших смогли удержаться от слез, особенно когда император обнял цесаревича великого князя Константина, что в эту минуту стало прекраснейшим плодом его благородной жертвы187.

Здесь общее, политическое, вновь сливалось с частным: Константин отказался от престола в пользу Николая, и публика, понимая контекст политический, выражала предельное уважение, восторг и умиление – слезами.