Сладкое зло

Я сжала губы, изо всех сил стараясь казаться равнодушной и запрещая себе почувствовать удовольствие от комплимента. Столько сил было вложено в попытки вытолкнуть Каидана из моего сердца — и вот он снова полосует меня на куски, как ни в чем не бывало. Я решила сменить тему.

— Как тебе сегодня показался мой папа?

— Я бы побоялся подойти к нему с неправильной стороны.

— Наводит страх, да?

— Есть малость.

Я попробовала представить себе дом Каидана, в котором собрались вместе повелители, исполины и люди. Хотелось надеяться, что там будет достаточно развлечений, чтобы мы смогли быстро войти и выйти. Меня радовала предстоящая встреча с другими испами. Ну, по большей части. Мысль о Копано заставляла меня нервно вздрагивать, и мне не давал покоя вопрос о том, что же все-таки произошло между Джинджер и Каиданом.

— Каидан, можно тебя кое о чем спросить? Я понимаю, что ты не хочешь об этом говорить. — Он ответил вопросительным взглядом, и я заспешила: — Что произошло между тобой и Джинджер?

Он издал неприятный звук вроде «ох!» и задумчиво потер затылок.

— Не знаю. В детстве мы много времени проводили вместе и до того, как мне исполнилось тринадцать, были очень близки.

— Близки? — У меня вдруг пересохло во рту. — А я всегда представляла себе тебя одного.

Он покачал головой, не меняясь в лице.

— Нас всегда было двое — Джинджер и я.

— О!

Это многое меняло. В моем сознании сформировалось новое представление. Я знала, что это эгоистично, но мне не нравилась мысль о тесной детской дружбе Каидана и Джинджер.

Каидан начал говорить с некоторым сомнением, так, как если бы слова текли из него помимо его воли.

— Об этом даже и думать более чем странно. Совершенно другая жизнь. — Тут он замолчал так надолго, что я даже подумала, что он решил на этом завершить разговор, и прошептала:

— Мне ты можешь сказать.

Он пробурчал что-то недовольное по поводу моих интонаций психолога, а затем ворота шлюза раскрылись, и в них хлынул поток.

— Как ни неприятно мне это признать, мы с ней во многом похожи. И она, и я очень рано, задолго до остальных поняли, чего от нас ждут, и нам стало любопытно. Мы занялись чем-то вроде экспериментов друг с другом — ничего серьезного, детские шалости. Однажды, когда мне было восемь, а Джинджер девять, ее няня застала нас вдвоем. Она рассказала нашим отцам. Те, естественно, решили, что это страшно забавно. Позже — мне было двенадцать — отец поехал со мной на год в Италию. А двойняшкам тогда же исполнилось тринадцать — в тот год они начали работать. И вернувшись в Англию, я не узнал Джинджер. Она стала совершенно другим человеком — жестким, требовательным и злобно защищающим Марну. Это был знак будущих перемен и во мне тоже. С тех пор мы ни разу не вернулись к прежнему. Оказалось, что мне проще с ней не разговаривать. И вообще ни с кем не разговаривать.

Он оборвал связь с ней. Он это умел. Но такой опыт в детстве должен был быть еще более болезненным.

— Может быть, она считала себя твоей девочкой.

— Мне все равно было не до того. У меня тогда все менялось, я больше не думал о Джинджер как о ребенке. Пути назад не было. Еще год спустя к нашей компании присоединился Блейк, и он сразу же увлекся Джинджер. А ей льстило его внимание. Однажды, когда мы все работали на вечеринке неподалеку от Лондона, Блейк стал ухаживать за одной девочкой и прямо там обнял и поцеловал. И тут Джинджер ни с того ни с сего начала подкатывать ко мне.

— Хотела, чтобы Блейк ее приревновал?

— Так мне кажется. Мне в тот момент было шестнадцать, и я старался ухаживать за девочками, которых видел впервые, а потом избегать повторных встреч. Но избегать Джинджер весь остаток жизни мне бы не удалось. А наше прошлое и без того все очень запутало. Наверное, она думала, что раз я все время за кем-то ухаживаю, то легко ей подыграю. В итоге произошла безобразная сцена — я сказал Джинджер, что если уж ей так неймется, пусть поищет себе другого чувака. С тех пор у нас отвратительные отношения. Ну, и Блейк тогда слетел с катушек.

Я заинтересованно наклонилась к Каидану через подлокотник.

— Это и был тот единственный раз, когда ты видел, как он ревнует?

Каидан кивнул.

— Он присутствовал при нашем разговоре. Оставил девочку, с которой обнимался, и устроил чудовищную сцену. Вопил, бил посуду, ломал мебель.

Мне никак не удавалось представить себе Блейка в приступе бешенства. Сколько же еще эмоций скрывалось под поверхностью этих историй!

— По-моему, у нее все еще есть чувства к тебе, — сказала я.

— Думаю, нет: она злится на собственную жизнь, и ей не хватает близости с кем-нибудь, кого она считает равным себе. К Марне она относится скорее как медведица к своему медвежонку.

Меня закружило в вихре эмоций, и я старательно спрятала их.

— Ты расстроена, что я тебе этого не рассказывал, верно? — спросил Каидан.

— Пожалуй. — Отпираться не имело смысла.

— Это было сто лет назад.

— Но именно то, что происходит в детстве, формирует нас. Ей все еще больно. А ты, неужели тебе ее не недостает? По крайней мере, как друга?