Славянские легенды о первых князьях. Сравнительно-историческое исследование моделей власти у славян

Между тем серию аналогий этим мотивам польского предания можно найти и в мифоэпической традиции. Смерть от мышей — традиционное фольклорное наказание за скупость. Мифологема бесконечной пищи — универсальный символ достатка и исключительной благодати. В скандинавской мифологии среди волшебных атрибутов богов упоминаются вепрь и козлы, возрождающиеся после съедения, а также неиссякающий источник меда[144]. Они принадлежат самым почитаемым и могучим из асов — Одину и Тору. Неисчерпаемые источники пищи и напитков (котлы, мешки, корзины) фигурируют в кельтских сказаниях; самые знаменитые из них — котел верховного бога-друида Дагды и котел Дирнога[145]. Котлам кельтов функционально аналогична волшебная мельница Сампо финского фольклора[146]. Мотив умножения пищи есть в сказаниях о нартах, отражающих скифскую мифологию[147]. Мотив неисчерпаемого источника пищи хорошо «читается» и в древнерусской летописи. В рассказе об осаде города Белгорода печенегами появляется старик, который советует собрать остатки пищи и поставить в колодцы ведра с «киселем» и «сытой», а затем продемонстрировать печенегам-парламентерам, что осажденные имеют «кормлю от земли». «Князи печенезьстии» верят белгородцам и отступают[148]. Очевидно, что данное предание попало в летопись из цикла дружинных сказаний о князе Владимире и обработано летописцем в духе историзации. Но не менее очевидна и мифологема, на которой основано сказание — архетип «земли-кормилицы», постоянно питающей жителей города.

Перед нами три типичных архаичных бродячих сюжета: о загадочном госте, об умножении количества продуктов питания и о наказании алчных[149].

Можно согласиться с Я. Банашкевичем в том, что первый сюжет постепенно развивался от визита бога-гостя[150] к посещению инкогнито «посланников бога» или волшебников, а затем трансформировался в рассказ о святых; позже этот тип повествования стал связываться с образами средневековых трикстеров (Рейнеке Лис, Тиль Уленшпигель). Рассказ Галла интересен тем, что представляет собой переходный этап нарратива. Галл излагает языческую легенду и, судя по всему, не видит в ней библеизмов, поскольку старается сгладить ее языческий характер своими благочестивыми рассуждениями. Единственный случай, в котором он исправляет свой источник, — трактовка функции странников. Галл указывает на них как на посланников Бога, но героями рассказа они так не воспринимаются: Пяст и Репка следуют обычаю гостеприимства, а особое уважение проявляют к чудесной силе пришельцев. Если Галл и считал сходство чуда умножения пищи из своего рассказа с чудесами Христа доказательством ангельской природы странников, то при этом он показывал, что даже добродетельные язычники этого не знают (и знать не могут). Хронист не заострил внимания на этом совпадении. Он достаточно точно передал текст какого-то источника, лишь слегка отредактировав рассказ с точки зрения образованного христианина.

Сюжет повествования о Пясте строится на фольклорной повторяемости одинаковых групп мотивов с противоположной смысловой реализацией[151]. Первая группа: «богатый пир в доме князя», «приход странников», «изгнание пришельцев с пира». Вторая группа: «пир в доме пахаря», «приглашение чужестранцев на пир», «скудный пир бедняков (анти-пир)». Здесь отчетливо противопоставлены образы богатого князя и бедного пахаря. Одновременно противопоставлены их характеристики: князь — жадный и не выполняющий обычаи (в данном случае гостеприимства), пахарь — гостеприимный и добродетельный, следующий обычаям.

Приход гостей является поворотной точкой сюжета. Отношение к гостям определяет его дальнейшее развитие, которое заключается в зеркальном изменении состояний двух главных героев и ситуаций на двух пирах. Пир Пяста превращается в настоящее, богатое празднество, а пир Попеля оказывается скудным. В результате сын Пяста становится князем, а Попель и его сыновья — изгнанниками, династия Пяста продолжается, потомство Попеля гибнет.

Сюжетообразующим мотивом этого повествования, несомненно, является мотив пира[152]. Он повторяется несколько раз, и его можно признать лейтмотивом рассказа. С ним связан важный детализирующий мотив — это пир в честь «постригов» сыновей князя и сына пахаря. Обряд постригов практиковался в династии Рюриковичей[153] и зафиксирован этнографами в среде русских крестьян XIX в.[154] Он проводился в возрасте от трех до семи лет, предполагал посажение на коня и получение подарков. По своей функции это типичная возрастная инициация, обряд перехода из одного возрастного класса в другой[155].

Дополнительный мотив, определяющий ход сюжета, — приход странников. Пришельцы наделены магической силой и властными полномочиями. Галл пытается доказать божественное происхождение этой власти, однако можно найти и историко-этнографические примеры «лидеров-странников»[156], и фольклорные аналогии прихода носителя власти инкогнито[157].