Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

По темпераменту Горянчиков и Шишков противоположны. Сделав двух героев похожими физически и поместив их вместе в «рассказ» – такое жанровое определение имеется в подзаголовке главы «Акулькин муж», – Достоевский заставляет вдумчивого читателя сравнивать двух женоубийц. По своей структуре, со вступлением-пояснением, рассказ напоминает рамочные повествования Тургенева. Отличается же он тем, что Горянчиков подслушивает исповедь Шишкова, а не предлагает собственную. Однако сама повествовательная структура, как и поведение Горянчикова в рассказе, предполагают глубокое сходство между двумя персонажами. Избранный Шишковым собеседник – «угрюмый педант, холодный резонер и дурак с самолюбием» Черевин – «совершенно равнодушен» к его рассказу. Но Горянчиков, случайный слушатель Шишкова, прилагает огромные усилия, чтобы его услышать. Поначалу он не может разобрать, о чем они говорят, но внимательно вслушивается, пока не начинает их понимать. Понятно, что его внимание возрастает по мере того, как он понимает, что Шишков тоже убил жену в приступе ревности и гнева. Из «Введения» мы знаем, каким вдумчивым слушателем был Горянчиков; как и в тургеневских рамочных повестях, он занимает в рассказе созерцательное повествовательное пространство, тогда как Шишков – человек действия, исповедующийся в силу внутренней необходимости и в том же импульсивном состоянии, в котором совершает прочие поступки. Как рассказчик истории Шишков должен вновь погрузиться в собственное прошлое, но его мечтательное настроение, в отличие от вдумчивости Горянчикова, отстраненно. Шишков признается в убийстве, не раскаиваясь в нем. Единственным признаком его покаяния становится сама его исповедь, которую он, несомненно, не первый раз судорожно повторяет; равнодушный Черевин, его нынешняя аудитория, разумеется, его к этому не принуждал и не провоцировал. Мы знаем, что Горянчиков также чувствовал потребность в исповеди. Разбирая бумаги, из которых он извлек «Записки из Мертвого дома», редактор-повествователь обнаружил среди них «повесть» с «какими-то странными, ужасными воспоминаниями, набросанными неровно, судорожно, как будто по какому-то принуждению»[438]. Конечно, это признание Горянчикова в убийстве, вырвавшееся у него, но не опубликованное редактором. Можно предположить, что рассказ «Акулькин муж», надежно удаленный от Горянчикова, но составивший часть его воспоминаний о жизни в остроге, занимает в тексте место написанной им интимной исповеди. Как только это становится очевидным, мы понимаем, что внимательный слушатель Горянчиков находится по отношению к исповеди Шишкова в том же положении, какое занимает созерцательный, рефлексивный человек в рамочных повестях Тургенева по отношению к собственному импульсивно-непосредственному прошлому.

Чистое раскаяние, как правило, молчаливо; исповедь, выходящая за рамки простого подтверждения вины, всегда становится самооправданием, так как объясняет, как могло совершиться неправомерное действие. Собственная исповедь Горянчикова могла быть до полной непонятности искажена его раскаянием в содеянном; Шишков спокойнее, он более склонен к самооправданию, и потому его рассказ яснее. Между строк его рассказа мы ощущаем, что чувство вины в нем поверхностно, что в рассказчике нет свободы. По отношению к Шишкову Горянчиков занимает такое же положение, как его сознание по отношению к собственным поступкам, совершенным, подобно Шишкову, под властью страстей, ему не понятных. Горянчиков винит себя в своем преступлении, а Шишков – нет[439]. Достоевский предлагает сложный параллелизм, делая Горянчикова и Шишкова физически похожими, но духовно противоположными.