Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

Примечательно, что, как мы уже сказали, сам Горянчиков так никогда и не узнает о невиновности отцеубийцы; как наблюдатель он никогда не может быть уверен во внутренней жизни других, если только реальность не позволяет ей раскрыться. Поэтому в своих мемуарах, позднее, в 7-й главе второй части, даже прокладывая путь к широчайшим обобщениям о внутренней жизни своих сокамерников, он старается выстроить надежную ограду из квалифицирующих определений для примеров, на которых основана его дедукция. Вот фрагмент, где он рассказывает об арестанте, лишившемся надежды, но верившем, что его поддержит молитва:

Старик был с виду спокоен (я уже говорил о нем), но по некоторым признакам, я полагаю, душевное состояние его было ужасное. Впрочем, у него было свое спасение, свой выход: молитва и идея о мученичестве. Сошедший с ума, зачитавшийся в Библии арестант, о котором я уже упоминал и который бросился с кирпичом на майора, вероятно, тоже был из отчаявшихся, из тех, кого покинула последняя надежда…[429]

Как и Тургенев – и вопреки мнению о нем Тургенева, – Достоевский не утверждает, что способен полностью осветить внутреннюю жизнь других[430]. Поэтому осужденные могут раскаиваться, а могут и не раскаиваться, этого мы наверняка не знаем, а Достоевский мог утверждать в 1873 году в отрывке из «Дневника писателя», процитированном Р. Джексоном, что они способны к раскаянию. Здесь мы достигаем внешних границ авторефлексии как инструмента для понимания других – и Достоевский осознаёт этот предел. Несмотря на его способность проникновения в чужие души, чужая субъективность в конечном счете остается в его прозе тайной.

Рефлексия и исповедь

Воссоздавая чужую субъективность, автор русской психологической школы в то же время, хотя бы косвенно, являет себя в своих персонажах. В «Записках из Мертвого дома» Достоевский исследует мотив тайной исповеди и ее причины.

О том, что Горянчиков – убийца, мы знаем только из рассказа повествователя-редактора; нигде в своих мемуарах, какими они даны рамочным рассказчиком, сам Горянчиков ни разу не упоминает этого важнейшего факта. Читая его мемуары, следует признать, как это делает Роберт Джексон, что самые глубокие страдания рассказчика – и Достоевского – связаны с его осознанием той глубины ненависти и отчуждения, которые большинство арестантов испытывают к нему и его сословию. По мысли Джексона, «Записки из Мертвого дома» представляют результат успешных усилий повествователя – ив конечном счете Достоевского – в преодолении чувств горечи и страха, вызванных этим открытием. В отличие от Подпольного человека, существа, живущего моментом и неспособного противостоять импульсивным порывам, «Горянчиков-мемуарист (в противоположность арестанту) приобрел верный взгляд на вещи и в результате преодолел все глубоко враждебные чувства, ослепившие его при первых встречах с рядовыми осужденными»[431]. Нравственное самопреодоление Горянчиков совершает благодаря рефлексии, позволившей ему дистанцироваться от собственных «глубоко враждебных чувств».

Джексон убедительно раскрывает в воспоминаниях Горянчикова следы его личных страданий, но связывает их с утратой свободы и с «глубокими страданиями самого Достоевского», вызванными чувствами злобы и ненависти во время пребывания в заключении[432]. Среди этих следов – история раненого орла, чей страх и стремление к свободе должны отождествляться с чувствами Горянчикова и Достоевского[433]. Но есть и другая, менее воодушевляющая история, с которой Горянчиков также себя отождествляет. Я имею в виду главу «Акулькин муж», единственный рассказ среди десятков в этой книге, который имеет заглавие и выделен в отдельную главу. Очень короткая, эта глава включает и рассказ Горянчикова о том, как он случайно подслушал эту историю; Достоевский в этой вставной новелле, где ее герой, Шишков, убивает из ревности жену (как и Горянчиков), намечает связь героя истории с автором мемуаров[434]. Шишков, убийца и рассказчик истории, также похож на Горянчикова физически. Шишкову, как и Горянчикову, около тридцати лет; редактор-повествователь сообщает во «Введении», что, когда он познакомился с Горянчиковым, тот был «лет тридцати пяти» и, как и Шишков, маленького роста, худой[435]. Духовно, однако, они очень разные. Вот как описывает Горянчикова редактор-повествователь: