Слово и дело. Из истории русских слов

б) у производных от окситонированных основ ударение на корне — до́брейший, бе́лейших, му́дрейшим, пе́рвейших, хра́брейших и др.;

в) у производных от окситонированных основ с суффиксом -ьн- ударение на корне — мо́щнейший, бе́днейше, кра́снейших и др.;

г) у производных от подвижных основ ударение на суффиксе — густе́йшего, просте́йшу, сладча́йший и т.д.

У Ломоносова накоренное ударение сохраняется только у прилагательных первой группы (оно поддерживалось в то время ударением производящего имени), например, сла́внейшим, си́льнейшим и т.п., а уже у Сумарокова и далее у Хераскова все более распространялось обобщенное (новое) ударение на суффиксе.

Кроме того, нет никаких указаний на взаимное недовольство ударением отдельных слов или форм у Ломоносова и Хераскова, хотя очень часто их акцентовки прямо противоположны: у первого — в основном северновеликорусские, у второго — южновеликорусские. Подобные расхождения воспринимались как вполне допустимые колебания в границах среднего стиля.

Напротив, известны упреки Сумарокова в адрес Ломоносова по поводу тех диалектных акцентовок последнего, которые для большинства русских говоров в то время оказывались уже архаическими. Например, допустимое в древнерусском языке ударение быстро́, сохраненное архангельским говором, вызывает возражение со стороны Сумарокова как нерусское[230]. Это возражение со стороны среднего стиля, не приемлющего архаизма. Вместе с тем с точки зрения «высокого» архаического (церковнославянского) и с точки зрения «низкого» просторечия (русского диалектного) такое ударение допустимо: крайности сходятся.

И на многих других примерах можно проследить ту же зависимость: почитателю среднего стиля в литературном языке Ломоносова не нравятся только те «простонародности», которые со стороны общерусской нормы воспринимаются как архаизм. Если в отдельных случаях такая связь (архаического и диалектного) неясна теперь, с течением времени она устанавливается более или менее определенно. Так, до недавнего времени чисто диалектным признавалось слово грамотка ‘письмо’ (за его употребление Сумароков также упрекал Ломоносова). Новгородские берестяные грамоты показали, что в указанном значении это слово употребляется очень давно, а сейчас сохранилось только диалектно.

Следовательно, в отличие от предыдущей эпохи, в XVIII в. актуальным было не противопоставление «церковнославянское — русское», а противопоставление «живое русское (= общерусское) — архаическое (в том числе и славянизмы разного рода)». Особенность XVIII в. в развитии литературного языка заключается в том, что на место старого противопоставления «высокой славянщизны» и «простонародного речения» (нейтральным являлся первый тип языка) с образованием на национальной основе «общерусских» стилевых норм пришло новое, указанное выше противопоставление, в котором «общерусское» (т.е. кроме общерусского также церковнославянское и русское диалектное, понятное всем русским) создает нейтральный стиль.

При таком толковании постепенное преобразование стилевых типов подчиняется всем закономерностям изменения, присущим любой системе языка. Укажем основные.

Во-первых, при образовании новой функциональной оппозиции существенно важным становится четкое противопоставление двух стилевых типов, а все остальные переходят на положение вариантов одного из них (как правило, маркированного). До XVIII в. понятие стиля неприменимо по отношению к русскому литературному языку именно потому, что противопоставленные друг другу два типа литературного языка не имели вариантов. Вариантность — это форма существования стиля. По своему происхождению стилистический вариант — это элемент определенной языковой системы, которая в результате образования нового типа противопоставления вынуждена совмещаться с другой, прежде самостоятельной в стилистическом отношении, системой (русские диалекты по отношению к церковнославянскому языку в середине XVI и в середине XVIII в.). Стилистический вариант (фонетического, лексического, синтаксического и другого типа) всегда входит в систему, которая в данный период нерелевантна. При возникновении новой оппозиции она может стать членом противопоставления или перейти в другой стилевой ряд. Так, «общерусские» элементы языка до XVIII в. были вариантом маркированного члена противопоставления («простонародное речение»), а в XVIII в. стали немаркированным членом нового противопоставления.