Слово и дело. Из истории русских слов

В тексте Жития: «И обручиша ему дѣвицу царьскаго рода...», в разных списках происходит постепенное выравнивание формулы: берет — он «от рода царска дѣву» — «отроковицу от рода царска» — «красную отроковицу от рода царска» — «едину красную отроковицу от рода царска» и т.д., так что в результате последовательных уточнений (не деву или девицу, а отроковицу берет в жены герой) и расширения текста в народном стихе образуется:

Единую красную отроковицуВеликого царского рода.

Вариантность присутствует и на уровне духовного стиха, который поначалу получает отработанный книжный вариант и уже, в свою очередь, «обкатывает» его в варианте устном, ср. «нѣкая худая одѣяния» в тексте Жития, и варианты стиха: «рубище раздрано», «платьице печально» — «платьице старецкое» — «ризу власяную» — «черную рясу» — «черные ризы» (с. 264).

В книжном тексте в центре повествования Алексей, и этой точке зрения подчинены все языковые средства; в народном же сохраняется разнообразие точек зрения (разные герои «смотрят» на Алексея), и герой постепенно выявляется под их взглядом. Происходят разные изменения и в языке. Формула как минимальный текст постоянна, постоянным может быть и ключевое слово, но все остальное изменяется. Народный текст все конкретизирует и очень не любит определений. Там, где определение появляется, проникая из терминологии быта или из книжности, оно становится постоянным эпитетом неустойчивого пока характера: ясно, что отроковица «красная», но вариации определений все время уточняют постоянно ускользающий признак красоты; ясно, что «отроковица рода царского» принадлежит к «великому» роду, и т.д.; «платьице» также изменяет свои характеристики, но они, строго говоря, относятся не к данному типу одежды, а к сочетанию, которое его обозначает. И всегда понятно, что рубище — раздрано, риза — власяная, ряса (риза) — черная, и т.д. Постоянный эпитет образуется не при слове, а при понятии об объекте, но такое понятие создается с помощью ключевого слова. «Нѣкая худая одѣяния» может быть самого разного вида — отвлеченность характеристики в принципе допускает различные конкретизации, что и происходит, и в результате за всеми конкретными сочетаниями остается некий понятийный инвариант, который на современном языке может быть обозначен как «плохая одежонка»; на основе такой формулы исполнитель может конкретизировать форму в любом ее виде.

Устраняются и книжные структуры, ср. «възрастъшю ему» — «возростати стал»; стал как связка заменяет многие конкретные формы, как бы поддерживая лексически важный глагол в форме инфинитива. «Возраст совершенный», «возраст законный» — тоже разносторонние характеристики реально одного и того же состояния: факт совершеннолетия совпадает с возможностью законного брака. Вариации, следовательно, допускают любые замены. Можно вообще сказать, избегая всяких определений: «в возрасте, в законе» — но можно и описать положение жениха по годам, равным определенному социальному достоинству, как бы раскрывая неопределенность исчислений типа «въ лѣта», «время» и т.д. Все варианты народного текста можно, в принципе, собрать в инвариант книжного — и тогда в содержательном смысле книжный, исходный текст окажется родовым по отношению к видовым определениям народной песни, и напротив — абстрактность книжного текста обернется конкретностью народного (русского) его воплощения. Они не противопоставлены друг другу — они дополняют взаимно устраненные оттенки смысла, взятые в их динамическом отклике и на душевную потребность, и на требование времени, и на особенности своего языка. Таким образом, и на уровне цельного текста противопоставленность отвлеченно-книжного конкретно бытовому хорошо осознается, являясь моделью для любых перестроений текста.

Чтобы не уходить далеко в сторону от жанра плача, закончим сопоставления народным стихом гражданского звучания — Плачем земли, сравнивая его с книжным текстом такого же характера и названия (сохранился в составе Повести о Меркурии Смоленском, памятнике XVI в.).

Книжная повесть отражает уже влияние фольклорной традиции: