Слово и дело. Из истории русских слов

Если попарное столкновение старой и новой форм не давало ничего, кроме семантического синкретизма, организуя совместное распределение «стиль/норма», как это видно и на истории речевых формул типа стыд—срам, радость—веселье до XVIII в., то уже включение в оппозицию по крайней мере трех вариантов способствовало созданию нормы как нормативного инварианта, представлявшего собою немаркированный средний стиль; см. примеры подобного распределения у такого архаического по стилю писателя, как Тредиаковский. Открытие механизма для выявления и фиксации нормативного среднего варианта на основе трехчленного ряда форм и составляет заслугу ученых XVIII в. Вполне осознанно такой механизм представлен и в трудах Ломоносова. Принцип извлечения нормативного варианта как стилистического инварианта действует до сих пор, постоянно уточняя и обновляя нормы литературного языка. Таков вообще типологически важный принцип экспликации нормативного инварианта в действующей языковой системе. Остановимся поэтому на уяснении признаков его действия.

Становление нормы всегда есть конечный результат развития системы языка, который в конце концов осознается и научной рефлексией. Норма есть познанная система.

В практической деятельности при создании новых форм речи в его время сошлись обе, дотоле принципиально разграниченные в действии тенденции: а) выделение «языков», т.е. функций, согласно их стилистическому достоинству (dignitas), и б) выявление правил их совместного употребления согласно принятым образцам, т.е. традиционным мини-текстам (формулам, синтагмам), что, собственно, и являлось своего рода нормой. Мы уже определили, что в условиях внутренней замкнутости жанра средневековая литература с опорными для нее понятиями образца и достоинства не имела понятия о стиле в современном смысле слова как структурном качестве языка: стиль был функцией, и функцией стиль ограничивался.

Как известно,[234] у Ломоносова понятие стиля также не во всем совпадало с современным нам пониманием стиля. Стиль он ограничивает пределами лексической системы и некоторыми бросающимися в глаза произносительными вариантами. Он ничего не говорит о грамматических или словообразовательных вариантах. Скорее всего, он просто не видит их сущностно, как воплощающих некий идеальный — категориальный — инвариант, поскольку и само слово Ломоносов понимает еще весьма синкретично, в многообразии его функций («слово есть способность говорить...»). Более того, именно в границах стилистически ограниченных текстов Ломоносов и проводит собственно лингвистическое исследование, выявляя грамматически важные варианты, еще не представленные (не осознанные) категориально, т.е. в норме, своим инвариантом. Рабочие рукописи Ломоносова, с бесконечными рядами примеров и выписок, представляют собою запись функционально оправданных речевых формул, из конкретности которых еще не выявлен специфический именно для русского языка инвариант парадигмы; ср. перечни примеров типа: подай воду — подай воды — часть, на время; дай книгу — значит вовсе, дай книги — значит на час, покажи книги — вежливо, покажи книгу — со властью и т.п. Потенциально слово раскрывается лишь в предложении, только-только выходя из связного текста; член предложения еще вполне равен части речи. Парадигма не сложилась, поскольку окончательное осознавание языка вне форм речи есть результат различения единицы языка обязательно во всех ее признаках, в том числе и стилистических. Грамматическая мысль не абстрагирована еще до такой степени, чтобы устремиться к обобщающему уровню семантики, пренебрегая случайностями речевой формы. Ученый-эмпирик идет от формы: Ломоносов категорию языка ищет за разнообразием стилей.

Норма для Ломоносова — понятие художественно-стилистическое, поскольку опирается на (художественный только) текст еще в полном соответствии с традиционными установками на «образец»; его понимание нормативности исходит из стиля, потому что Ломоносов идет к норме не от парадигмы языка-системы (которая также еще не осознана), а от речевых вариантов текста-синтагмы. Ломоносов, конечно, может сказать, что стилистически разнообразны выражения «дождь идет — средняя мера», а «небо плюет — сказать непотребно», но при этом сам же требует, чтобы «метафора была не чрез меру часто, но токмо в пристойных местах, ибо излишно в речь стесненные переносные слова дают больше оной темности, нежели ясности»[235]. Во всех таких примерах образ навязан речью и представляет собою случайность лжесинонимии. Но ведь, в сущности, это и есть смешение стилей, недопустимое для жанра, все еще остающегося основной формой воплощения слова и мерилом вкуса. Одни лишь различия по жанрам остаются пока понятным для всех принципом отбора форм и слов, объективно доступной наблюдению рамкой для разграничения стилистически равноценных форм речи.