Слово и дело. Из истории русских слов

Таким образом, квалификация стилистических вариантов у Ломоносова находится не на функциональной (горизонтальной), а на временно́й (вертикальной) оси функционирования форм и слов. И для него архаизм всегда остается представителем стиля высокого, а неологизм — «смиренного», тогда как средний, «мерный» стиль всегда предстает как узуальное употребление слова или формы, и именно «мерный стиль» оказывается способным включить в себя все пять типов лексики, выделенных Ломоносовым в соответствии с ее происхождением и использованием. В Риторике Усачева 1699 г. высокие слова еще не включались в высокий стиль, а у Тредиаковского через тридцать лет находим запрет на включение в средний стиль и всех низких слов.

Следовательно, до Ломоносова «литературное» понималось только как книжное (письменное: litterа), а у него самого проявляется совершенно новая идея: «литературное» представлено не просто как littera, но и как литература, причем в границы литературы введены уже фактически все жанры прежней письменности и, сверх того, все устные жанры. Заметно совмещение двух, для Ломоносова не совпадающих различительных признаков: «архаическое — новое» и «церковнославянское — русское», что совместно создает четыре возможности в распределении наличных слов:

церковнославянское _ русское

архаическое 1. обаваю, свене _ 2. говорити, вотще

новое 3. влияти, сказати _ 4. вякати, вливати

Типы 1 и 4 одинаково запрещены как дважды маркированные стилистически (совпадают по обоим признакам различения), они не могут стать базой для образования среднего стиля, т.е. нормы. В свою очередь, и противопоставление 2:3 предстает как эквиполентное, оно характеризуется равнозначными признаками, по которым отмечается каждый из оппозитов: «архаическое, но русское» — «новое, но церковнославянское».

Сомнения относительно последнего (т.е. 3-го), которые могут возникнуть, легко снимаются. Речь идет о так называемых новых церковнославянизмах. Принцип создания научной терминологии, предложенный Ломоносовым, обновлен как раз на этом типе образования новых слов по церковнославянским моделям или на их переосмыслении, ср. предложенные им термины типа плоскость, упругость, сопротивление (это новые образования) или движение, расстояние, явление (семантически переосмысленные). Если путем аналитического разложения признаков архаическое (= церковнославянское) и новое (= русское) на два образовалась система с четырьмя возможными наборами таких признаков, то теоретически предполагаемый вариант, представленный как раз типом 3, и должен быть заполнен соответствующими словами и формами. «Заполнение пустой клетки системы» представляет собою процесс нейтрализации между старой формой и новым содержанием (смыслом, значением, идеей и т.п.). Тем самым теория трех стилей не просто распределила наличный материал речевых форм по группам, но и организовала своего рода резервуар для накопления принципиально новых форм, в которых нейтрализовались семантические, стилистические и прочие крайности исходных для данной системы оппозитов. В этом и заключается основное открытие Ломоносова.

Результат не замедлил сказаться на практике. Признаки прежде самостоятельных «языков», или, как мы их определили, на самом деле функций, становятся признаками «стилей» (в противопоставлении нового типа: «архаическое русское» противопоставлено «новому церковнославянскому»); другими словами, становится возможным их взаимодействие в границах общего текста и, следовательно, жанра, что снимает проблему стилистических ограничений по принципу жанра: между жанрами утрачивается противоположность функциональная, прежде препятствовавшая включению форм, понимаемых как «русские», в норму литературного языка. Эта брешь пробита окончательно. Затем на уровне отдельных слов возникает обычное разбиение внутренне замкнутой эквиполентности на незаметные градуальные переходы по стилистическим оттенкам различных по семантике слов, и такие слова, коль скоро они включены в общую систему, воспринимаются отныне уже как синонимы. Синонимы не возникают в языке, синонимы рождаются в стиле.

Итак, аналитическая дробность сети языковых и внеязыковых отношений (грамматика, функция, жанр, стиль и пр.) путем последовательных снятий их через различные признаки в конце концов привела к ясному осознанию основной единицы языка — слово вне контекста, слово вне своей формулы, слово как автономная единица языка.