Служилые элиты Московского государства. Формирование, статус, интеграция. XV–XVI вв.

Более сложным является вопрос о других представителях этой группы. Уже говорилось о смоленских боярах, большая часть которых оказалась на московской службе после присоединения Смоленска в 1514 г. Первые жалованные грамоты, фиксирующие начавшееся переселение смольнян, относились к 1515–1516 гг.[535] Несмотря на получившее в историографии убеждение о «перетряхивании» состава местных землевладельцев, многие из них сохранили свои владения в пределах Смоленской земли, образовав многочисленную категорию земцев, позднее влившихся в число местных детей боярских[536].

Переселения, особенно на первых порах, сопровождались соблюдением всех необходимых формальностей. Стоит отметить, что в жалованных грамотах смоленским боярам присутствовал полный великокняжеский титул, как в дипломатических документах и в жалованной грамоте, выданной ранее Смоленской земле (в том числе «Смоленский»). Всего известно несколько таких грамот: князю Михаилу Романовскому, Павлу Марину, Федору и Ивану Глебовым (позднее, чем остальным лицам), Василию Демьяновичу, Дмитрию Мирославичу, Василию Алексееву с сыном[537].

В жалованных грамотах литовским выходцам более раннего времени, например князьям Юрию и Семену Львовым Козловским 1510 г., упоминался лишь сокращенный титул («князь великий Василей Иванович всеа Русии»)[538]. Смоленские бояре, таким образом, признавались субъектами договорных отношений. Подобным образом оформлялись жалованные грамоты некоторым татарским князьям в Мещере и на Вятке.

Эта особенность, скорее всего, была обусловлена наличием особой жалованной грамоты, выданной Василием III, Смоленской земле, которая сохраняла свое значение. Требование этой грамоты «розводу никак не учинити» приводило к необходимости обеспечить компенсацию за изымаемые у смоленских князей и бояр земли, придавая «выводам» видимость добровольного характера. Многие из них получили земли на правах вотчин (Д. И. Мирославич, В. Т. Алексеев). В 1540-х гг. вотчина в Можайском уезде принадлежала также князю Семену Коркодинову. Позднее вотчинами в Медынском уезде владели Полтевы, Спиридоновы, Петелины (Петлины), Босины, Александровы и Здешковские[539]. Примечательным является и выбор Медынского уезда для испомещения большого числа смольнян. Дело было не только в том, что после опалы князя М. Л. Глинского здесь появились свободные земли для новых раздач. В Медынский уезд, территория которого значительно разрослась в конце XV в. после систематического давления на порубежные литовские земли, вошли вотчины некоторых смоленских бояр. Среди них были Полтевы. Несмотря на переселение названной в московско-литовском договоре ветви медынских вотчинников Филипповых-Полтевых в Ярославль, представители этой фамилии остались в Медыни. По этому городу в Дворовой тетради был отмечен Григорий Иванов Полтев, а среди порозжих медынских земель встречалась вотчина Дмитрия Полтева. Встречались Полтевы и среди медынских помещиков 1580-х гг. При этом медынцы этого времени Роман и Иван Григорьевы Полтевы по родословной были потомками второго сына упомянутого Филиппа Полтева Федора[540].

Кроме того, в составе «литвы дворовой» упоминаются некоторые другие литовские выходцы, в том числе оказавшиеся в Москве в более раннее время. Среди них были князья Вяземские, Козловские, а также Семен Александров Гнездиловский[541]. Трудно определить причины их попадания сюда, притом что остальные представители Великого княжества Литовского были расписаны по «городам» с обычными детьми боярскими, без какого-либо выделения их статуса. Относительно Козловских, возможно, сыграло свою роль присутствие в 1508 г. среди «слуг» М. Л. Глинского Ивана Козловского, родные братья которого к этому времени уже находились на московской службе. Характерно, что все представители другой ветви Козловских, служившие по Костроме, не включались в состав «литвы дворовой»[542]. В эту группу не входили также романовцы Федор Семенов и Андрей Федоров Козловские.

Некоторые из Вяземских имели владения в Малоярославецком уезде (выехали вместе с М. Л. Глинским?), что могло способствовать зачислению и других их представителей в число «литвы». К слову сказать, некоторые переславцы Вяземские (Александр Глухой и, видимо, его брат Михаил Черный) не служили по этому списку. Князь М. И. Черный в 1519 г., когда еще продолжалась опала для М. Л. Глинского и его приближенных, был одним из воевод «на берегу»[543].

Примеры Вяземских, Козловских и Друцких, служивших по разным спискам, свидетельствуют об изначально индивидуальном характере зачисления в состав «литвы дворовой» для представителей некоторых фамилий, которые, вероятно, имели определенную свободу выбора: служить в составе этой группы или непосредственно в составе местных служилых корпораций. Второй вариант со временем приобретал все большее распространение.