Служилые элиты Московского государства. Формирование, статус, интеграция. XV–XVI вв.

Показателем сближения между «литвой» и остальными служилыми людьми являются сделки, заключенные в 1553–1554 гг. на дворы в недавно завоеванной Казани. С. М. Каштанов отметил «гнездование» представителей той или иной уездной корпорации, оставленные здесь для несения гарнизонной службы. Соседом Плюсковых был Климентий Кондырев. Обе эти фамилии были отмечены в Дворовой тетради по Медыни. Одновременно фиксируются связи «литвы» с другими детьми боярскими, многие из которых были связаны с Можайским уездом. Гаврила Михайлов Кондырев продал двор Владимиру Радилову (Можайск). Андрей Александров («литва», Можайск) был покупателем двора у можайского вотчинника Семена Бортенева (записан по Дорогобужу). Меншик Ширяев Нестеров (Можайск) купил двор у упомянутых братьев Плюсковых. Послухами в акте были Василий Радилов и Андрей Кулпин (Можайск). Писцом грамоты был Данила Кишкин, родственники которого также были известны в Можайском уезде. Видно, что для можайских детей боярских выходцы из «литвы» уже не воспринимались как чужеродный элемент[559]. Подобные связи подкреплялись совместной службой, что подтверждает разряд казанского похода 1549 г.

Князь Семен Гнездиловский в 1550–1551 гг. был послухом в купчей грамоте у местного вотчинника князя А. И. Нащокина Кемского в Пошехонском уезде. Очевидно, он пользовался авторитетом среди местных служилых людей, которые в начале 1560-х гг. избрали его своим губным старостой. Ранее его отец был наместником в Романове. В духовной костромича Кунана Писемского упоминался его душеприказчик князь Иван Андреев Друцкий[560].

Известны были также вклады, сделанные в московские монастыри и соборы. Литовские выходцы разного уровня вообще очень быстро налаживали с ними связи, очевидно рассчитывая на поддержку на новом месте службы. В так называемом Мазуринском списке синодика московского Успенского собора, составленном в начале 1490-х гг., были записаны, например, князья Одоевские, Воротынские и Белевские, которые приняли московское подданство всего несколько лет назад[561]

. Князь Семен Бельский после перехода под власть Ивана III сразу сделал вклады в Иосифо-Волоколамский и Кирилло-Белозерский монастыри. В ростовском со борном синодике были записан князь Дионисий (Дмитрий) и его сын Михаил Вяземские. Оба они – С. И. Бельский и М. Д. Вяземский фигурировали в «княжеской части» древнейшего синодика Троице-Сергиева монастыря[562]. Так же повели себя и представители «литвы дворовой». Уже говорилось, что Мария Мирославич в своем завещании упомянула несколько смоленских церквей и Спасский монастырь. Основная часть ее вклада, включавшая село Сковороденск, досталась, однако, Троице-Сергиеву и Пафнутьеву монастырям. Это был уже не первый ее вклад в Троице-Сергиев монастырь. Вклады сюда делали также Якуб Ивашенцов и его жена Фекла. С ростовским Борисоглебским монастырем были связаны Пивовы. Вкладчиками ярославского Спасского монастыря были князья Козловские, Вяземские и Пивовы. В синодике соседнего ярославского Толгского монастыря были отмечены князья Вяземские, Гнездиловские, а также Брянцевы и Пивовы

[563].

Можно предположить, что только служба по особому списку (спискам?) тормозила процесс интеграции «литвы». Потомок бывших смоленских бояр не названный по имени Бобоедов, погибший в 1552 г. под Казанью, считался «нижегородцем»[564]

. В Нижегородском уезде отсутствовала категория дворовых детей боярских, что, вероятно, способствовало интеграции выходцев из Великого княжества Литовского в структуру местного «города».

Стоит отметить практически полное отсутствие представителей «литвы дворовой» среди тысячников. Среди более чем тысячи кандидатов, которые должны были получить подмосковные поместья, присутствовал только один из них – Яцкой Булгаков Захарьин, с характерным определением «литвин». Не слишком высокий статус корпорации способствовал процессу постепенного уменьшения ее численности и выбыванию из нее представителей наиболее видных фамилий. Некоторые из них в 1550-х гг. несли службу непосредственно в составе местных корпораций: князья Козловские (Федор Козловский, погибший во время штурма Казани, упоминается как «романовец», вне «литвы» он был записан и в Дворовой тетради; по Романову числились также Иван Семенов и Андрей Федоров Козловские), Дмитрий Михайлов и, вероятно, Александр Дмитриев Жижемские, Михаил и Иван Михайловы Гагины, что само по себе ставило вопрос о целесообразности дальнейшего существования «литвы дворовой».

В последний раз как отдельная группа «литва», точнее, только «литва медынская» упоминалась в 1563 г. в разряде полоцкого похода. Сужение употребленного термина свидетельствует об исчезновении других территориальных групп «литвы» в это время, которые, очевидно, вошли в состав служилых «городов». Карп Жеребятичев, например, в 1564 г. был отмечен как «юрьевец».