Смоленск. Полная история города

В таком информационном хаосе не могла не возникнуть «волна пересудов», не знающая границ мифологизация события, которой сопутствовали всевозможные стереотипы и сплетни. Чего только не говорили: и что премьер-министр Дональд Туск вместе с В. В. Путиным задумал страшный заговор, и что спецслужбы знали об этом до вылета самолета в Смоленск, но никто ничего не предпринял, чтобы этому помешать. Появились и домыслы вовсе не антироссийского типа: что авария была вызвана давлением на пилота со стороны пьяного генерала Анджея Бласика, находившегося в кабине пилота, что пилота принуждал к посадке лично президент Лех Качиньский и т. д.

Большое впечатление производили слухи о таинственных обстоятельствах смерти свидетелей смоленской катастрофы. Например, широко обсуждалась смерть бортинженера Ремигиуша Муся, члена экипажа Як-40, приземлившегося в Смоленске с журналистами на борту непосредственно перед президентским самолетом. Он был найден повешенным в подвале собственного дома, а до этого в интервью, данных в Польше, он утверждал, что разобрал, как российские авиадиспетчеры, несмотря на густой туман, скомандовали экипажу президентского самолета снижаться на высоту 50 метров (то есть ниже уровня безопасности), а также слышал два взрыва. Эти слова не зарегистрировали бортовые самописцы Як-40, но упомянутый выше Антоний Мацеревич, ставший оппозиционным депутатом, тут же заявил, что «над всеми, кто может рассказать правду о том, что случилось в Смоленске, затягивается петля».

Понятно, что часть польского общества восприняла все это как очевидную истину.

Нашлись политики, которые обратили все чувства, всю энергию в нарастающий общественный протест против предполагаемых виновников гибели президента и политической элиты нации. Перед президентским дворцом в Варшаве проходили многомесячные манифестации. Польское общество довольно быстро разделилось на мифотворцев и рационалистов – людей, сразу отбросивших миф о покушении.

ДИОНИЗЬЮШ ЧУБАЛЯ, польский этнограф и фольклорист

И уж совсем бредом выглядели попытки продемонстрировать спутниковые фотоснимки, якобы сделанные перед катастрофой. Показывавшие их утверждали, что береза, в которую врезался самолет, была сломана за пять дней до аварии. А еще говорили, что самолет разлетелся на части еще в воздухе, а обломки крыла были «встроены» в березу позже.

Для чего все это делалось?

Понятно, что обстоятельства трагической авиакатастрофы умышленно политизировали те, кто хотел дестабилизировать отношения между Россией и Польшей. А они несмотря на то, что комиссия, искавшая в этом деле «русский след», давно распущена, сейчас, как говорится, «дошли до предела».

Смоленская катастрофа отразилась на многих аспектах жизни польского общества, но прежде всего на политической сфере, поскольку спор о ее причинах вот уже в течение нескольких лет является важной составной частью публичного дискурса. Как заметил видный польский историк А. Дудек, «постсмоленский раздел стал… фактором, поляризующим польское общество и влияющим на конфигурацию политической сцены». Трагедия не только поделила поляков на сторонников и противников теории заговора, ее влияние простиралось гораздо шире. Она стала серьезным вызовом для правительства, подвергшегося резкой критике за недостаточно эффективное, по мнению его оппонентов, отстаивание польских интересов при расследовании обстоятельств катастрофы. Она вынудила все политические силы вносить изменения в тактику действий с учетом накала общественных дискуссий из-за «смоленского вопроса».

ОЛЕГ ЮРЬЕВИЧ МИХАЛЁВ, российский историк

<p>Глава двадцать девятая</p><p>Смоленские пряники, медовый хлеб и «конфекты»</p>