Смоленская Русь. Княжич 1 (СИ)

Княжич брал стрелы из покрытого бархатом колчана и пускал их в обведенный угольком кружок на доске, прислоненной к забору в тридцати шагах. Княжич старательно целился, но в доску, в пределах круга впились пока лишь всего две стрелы, остальные в круг не попадали. Но и этот результат был просто отличным, если сравнивать с показателями недельной давности, когда княжича пришлось, по сути, заново учить стрелять из лука. Тогда дядька Перемога сильно разозлился, показывая княжичу, как надо держать правильно лук и целиться. В тот день князь не выдержал и сам подошёл к сыну, взял у него лук и стал сам показывать, как класть стрелу, тянуть тетиву. Объяснял, что надо прикрывать левый глаз, а правым надо сразу вместе увидать перо стрелы, жало наконечника и тот кружок на доске, а затем, не виляя луком поднять его с наложенной стрелой немного кверху. Ведь стрела летит не прямо, а падает по дуге. До доски тут шагов тридцать, значит, лук надо поднять самую малость, а если будет сто шагов, то больше. Если сбоку ветер дует, то лук надо повернуть немного к ветру. И только выполнив все эти не хитрые правила можно пускай стрелу в полёт. После подробных отцовых объяснений княжич сходу поразил мишень, чем очень порадовал отца!

Князь с любовью смотрел на своего наследника, сказал сам себе чуть слышно, но горделиво:

— Надежа моя! Вот только какое наследие я ему оставлю? Зарой, Смоленск, а может… Киев!?

Его мысли вновь вернулись к нелегким думам о своем княжестве, ныне отторженном от него его же собственным родным братом Святославом полоцким. Он вспомнил, в каком отчаянно тревожном и горестном смятении вернулся осенью из Смоленска – взбунтовавшегося, а затем и охваченного мором города. Его тогда одолевали и поныне одолевают тяжкие думы. Сколько бессонных ночей Изяслав Мстиславич провёл за последние месяцы в этих тяжких раздумьях! А теперь на горизонте опять замаячил Смоленск, медленно, но верно выскальзывающий из цепких рук Святослава.

— Скоро уж все и решится! — произнес вслух князь — Нет, нипочем не устоять Святославу полоцкому!

Увидев подходившего боярина Дмитра Ходыкина, Изяслав Мстиславич тихо произнёс, с заговорщицким видом:

— Ну как, боярин, готов? Скакать тебе надобно завтра же, не мешкая.

— Как есть готов, княже!

Изяслав Мстиславич дал последние наставления боярину и отпустил его.

— Всё сполню, княже, — покорно, с поклоном уходя, попрощался Дмитр.

Изяслав Мстиславич проводил взглядом уходившего боярина. Князь собирался отплатить брату той же монетой – при помощи нёсших убытки смоленских бояр и купцов подбить смоленский люд на открытой бунт против полоцкого захватчика.

Вернувшись в горницу, князь завалился спать. А сразу при пробуждении гаркнул на детского из сторожевого отряда охраняющего княжеские покои:

— Владимира Изяславича ко мне вызови!

День сурка продолжался, следуя своему привычному графику. Лёгкий завтрак, тренировки до изнеможения, послеобеденная сиеста. Не успел я задремать, как был бесцеремонно разбужен княжеским дружинником. В неизменном сопровождении пары дворян я поплёлся к Изяславу Мстиславичу.

Князь завёл привычку регулярно просвещать своего обеспамятевшего сына относительно военно–политического расклада сил на Руси, о родственных связях между князьями и многом другом. Тринадцатилетний княжич, несмотря на потерю памяти, становился, по мнению Изяслав Мстиславич, день ото дня всё более разумным, иногда Изяславу даже казалось, что не с дитём он разговаривает, а с взрослым мужем. Учитывая все эти изменения, князь сделал вывод, что, сообразуясь со словами местной лекарки, болезнь в мозгах княжича выплавила из них всю детскость раньше положенного срока. Что, в общем–то, не плохо, учитывая, что ближайшие родичи сыну спокойно княжить в Смоленске не дадут.

– … поэтому сыне, через пару недель так вдарим по твоему стрыю[3], что навеки дорогу в наш град забудет, – задумчиво поглядывая на сына вещал ему Изяслав Мстиславич.

– Неужели отец, у тебя в Смоленске нет верных людей, чтобы в Святослава Полоцкого стрелу из–за угла пустить. Не станет его, так Смоленск к нам сам как перезрелое яблоко в руки упадёт, – спросил я у князя.

– Не вздумай об этом никому говорить и даже думать забудь об этаком злодеянии! – Изяслав Мстиславич воровато оглянулся по сторонам, – За столь подлое братоубийство ты и весь твой род навеки изгоями станут. Да сами горожане тебя за такие дела выгонят, а на Руси тебя ни один князь не примет. Думаю, что и немецкие крули подле себя такого Каина тоже держать не станут, а значит, две дороги у тебя будет – в монастырь, грехи замаливать, или к немцам наёмником, скрывая всю жизнь своё княжье происхождение. Даже если кто, не дай Бог, – Изяслав Мстиславич перекрестился на икону, – и лишит тебя отчего княжества, никогда не опускайся до братоубийства. Всегда сможешь себе найти другое княжение, на крайнем случае, в кормление какой–никакой город, враги изгнавшего тебя князя, всегда дадут. Тот же Новгород чуть ли не каждый год князей у себя тасует.