Сон великого хана. Последние дни Перми Великой

   Христианство среди обитателей Перми Великой было распространено повсеместно, но не все подданные пермских князей приняли его по убеждению в превосходстве новой веры над язычеством. Находилось много таких людей, которые только внешне исполняли обряды Православной Церкви, а в глубине души являлись ревностными язычниками. Сам князь покчинский начинал сомневаться в спасительности новой веры. Случилось так, что едва было принято Великой Пермью христианство, различные бедствия (хотя и бывавшие раньше) стали постигать новопросвещенную сторону. Грубые умы приписывали это гневу старых богов, а между тем священников было мало, чуть ли не шесть человек на всю страну, поддерживать новопросвещенных было некому, и недоверие к новой вере стало захватывать всю Великую Пермь.

   В таком виде застал Великую Пермь 1472 год, год великих для нее событий.

V

   Покчинский князь Микал (мы станем называть его по-местному) спал, когда в дом его явился посланник чердынского князя Ладмера и попросил разбудить его. Домоправитель князя не соглашался было беспокоить Микала, доказывая, что он недавно вернулся с охоты и поэтому нуждается в отдыхе, но посланник стоял на своем, и домоправителю волей-неволей пришлось будить своего господина.

   -- Зачем? -- недовольно спросил Микал слугу, когда последний начал осторожно трясти его. -- Чего тебе надо от меня? Ведь знаешь, устал я изрядно!

   Домоправитель почтительно вымолвил:

   -- Прости, господин мой. Не посмел бы я тебя тревожить, но дело такое подоспело... Приехал к твоей милости посланный Ладмера, князя чердынского... приехал с худыми вестями. Прикажешь впустить его?

   -- С какими худыми вестями? -- встрепенулся Микал, с живостью поднимаясь с постели. -- О чем еще каркаешь ты, Куштан?

   -- И рад бы я не каркать, князь, -- тихо произнес Куштан, -- но страшная беда нам грозит... беда от Москвы далекой!.. Москва ведь на нас поднимается, Москва на нас идет, господин мой, а с Москвою шутки плохи...

   Микал побледнел немного. Озноб пробежал у него по спине. Он с испугом поглядел на своего слугу.

   -- Неужели Москва на нас идет? Неужели Москва, которая Новгород Великий сломила?.. О горе! О горюшко наше! Скорее зови его сюда, зови гонца. Москва страшнее всего...

   Домоправитель поспешно вышел. Князь Микал остался в своей опочивальне и с каким-то странным выражением поглядел в передний угол, где висела икона с изображением святого Николая Чудотворца. Сомнение и досада выразились у него на лице.

   -- Вот она! Вот эта вера христианская! -- презрительно прошептали его губы. -- Немного добра принесла она нам! Сперва эти тяжелые притеснения новгородских разбойников, а потом битвы кровавые с вогулами проклятыми!.. А потом пошло и пошло: то зверей не будет в лесах, точно они сквозь землю провалятся, то рыба в реках в глубину уйдет, откуда ее не достать никак, так что голодовать приходится! То зима такая наступит, что люди десятками замерзают!.. А наши попы говорят, что это Бог нас испытует из любви к нам... Хороша же, однако, любовь Бога Христианского! Подальше бы от такой любви... право, подальше! Лучше бы не было такой любви, ежели от этой любви люди страдать должны!..

   В опочивальню вошел гонец чердынского князя. На лице его была написана глубочайшая почтительность. Он низко поклонился Микалу.

   -- От чердынского князя Ладмера к твоей милости, князь высокий, -- степенно проговорил он. -- Прислан к тебе с вестью нерадостной...

   -- Говори, какая весть? -- приготовился слушать Микал. -- Кажись, о Москве что-то такое?

   -- Москва на нас войной идет, князь... Москва нас хочет покорить, как волость новгородскую...

   Микал вдруг рассердился почему-то и стукнул кулаком по столу.

   -- Волостей новгородских здесь нет! -- закричал он раздраженным голосом. -- Мы вольные люди пермские! Над нами никто не начальствует... Мы сами собой управляемся...

   -- Прости, господин князь высокий, -- униженно закланялся чердынец, видя, что попал впросак. -- Не то я сказать хотел. Вестимо, Пермь Великая не волость новгородская. Но ежели мы платим дань Новгороду Великому, Москва-то, значит, и считает нас волостью новгородскою...

   -- И Москва тебя не умнее, ежели мыслит так, -- угрюмо пробурчал Микал. -- Не думает, взять в толк она не хочет, что Новгороду не дань мы платим, а только откуп за свое спокойствие даем. А это ведь разница не малая. Понимаешь ты, о чем я толкую?

   -- Понимаю, князь высокий.

   -- Ну, ладно, дальше говори теперь, чего ради Москва на нас воздвигается? Ведь ведомо вам в Чердыне многое бывает, о чем мы в Покче даже слыхом в кое время не слыхиваем...

   Посланец откашлялся и продолжал:

   -- Князь Ладмер повелел доложить твоей милости, князь высокий: много-де причин Москва нашла для того, чтоб Пермь Великую воевать, но главная причина такая -- хочется-де Москве откуп тот с нас брать, который мы Новгороду даем. А Новгород нынче Москвою побежден несомнительно, ну и разлакомились москвитяне на другой кусочек лакомый, на нашу Пермь Великую, порешили к рукам ее прибрать по обычаю своему по московскому...

   Злобная усмешка пробежала по лицу князя.