Социальная история советской торговли. Торговая политика, розничная торговля и потребление (1917–1953 гг.)

Конечно, многие из этих изменений уже происходили в середине 1930-х годов, когда на короткое время (с 1936 по 1938 год) Наркомат внутренней торговли СССР исполнял функции не более чем товарной расчетной палаты для областных и муниципальных торгов, престижных магазинов и торговых сетей. Значит ли это, что торговая политика в те годы тоже двигалась в сторону рационального аполитичного администрирования? Я бы предположила, что развитие торговли шло параллельно с более широко известным развитием сталинской правовой культуры, в которой в середине 1930-х годов произошло решительное отречение от «антиправовой» теории социалистической справедливости: вышла Конституция 1936 года, обещавшая правовую стабильность, а также была предпринята согласованная попытка профессионализации юридических чиновников, – но в этот же период времени происходили «массовые операции», пытки и выпускались тайные постановления. В случае торговли также была решительно отвергнута «антиторговая» теория социализма, а в интересах платежеспособности государства и экономического роста были благоразумно отклонены народные требования эгалитарной экономики, основанной только на потребностях. Центральное руководство стремилось сделать торговую систему прибыльной и эффективной, чуткой к потребительскому спросу и способной его направлять и стимулировать. Концепция «культурной торговли», которая связывала эти цели с профессиональной подготовкой кадров, предвещала улучшение атмосферы в советских магазинах и расширение ассортимента товаров. За исключением нескольких «образцовых» торговых заведений эти обещания остались невыполненными. Их реализация осложнялась вновь развязанными ближе к концу 1930-х годов репрессиями, а также милитаризацией, из-за чего гражданская экономика оказалась еще менее способной удовлетворять совокупный спрос.

В конце 1930-х, как и в конце 1920-х годов и в революционные годы, вспышки дефицита толкали торговую систему в сторону распределения в рамках бюрократической системы. Мной была предпринята попытка описать этот процесс и объяснить, почему он происходил. В отношении того, что происходило, в настоящем исследовании подчеркивалась одна повторяющаяся закономерность: в каждом случае в центре кризиса оказывалась хлопчатобумажная ткань – товар, производившийся почти исключительно на обобществленных фабриках и продававшийся по контролируемым ценам. За ней следовали шерстяные ткани и различные сельскохозяйственные сырьевые материалы. Случаи дефицита становились интенсивнее в периоды роста доходов и, в частности, в периоды роста спроса со стороны крестьянского населения. Они начинали осложнять торговлю в Москве; политики заступались за столичных потребителей, ограничивая доступ к товарам для сельских. Последние, в свою очередь, реагировали сокращением сбыта сельскохозяйственной продукции, и во многих районах эта тенденция усиливалась из-за неурожаев, которым всегда было подвержено сельское хозяйство в России. Дефициты начинали сказываться на продовольственном рынке, начиная (как минимум в 1927 и в 1939 годах) с высококачественных продуктов питания, которые вытесняли более дешевые по мере роста доходов городского населения. Кооперативы и местные власти вводили ограничения на отпуск товаров, а органы правопорядка успешно убеждали власть в профилактической пользе «быстрых репрессий» против непокорных и строптивых потребителей, «спекулянтов», крестьян и «вредителей», наносящих ущерб социалистическому сектору. Экономическое положение продолжало ухудшаться, пока не наступала необходимость вновь вводить систему рационирования.