Социология литературы. Институты, идеология, нарратив

Анна Григорьевна родилась в тот год, когда ее будущий муж выпустил свой первый роман, и к моменту знакомства была в два раза его моложе. Хорошо образованная, свободно владевшая немецким, она была, как и многие в среде образованной русской молодежи, всецело предана литературе. Вскоре после венчания, состоявшегося в начале 1867 года, новобрачные были вынуждены уехать за границу, спасаясь от кредиторов. Ни один биограф Достоевского не может упустить из вида ту исключительную роль, которую супруга писателя сыграла в его творчестве и формировании его литературной репутации. Он не только диктовал ей все свои тексты: когда через пять лет скитаний по Европе Достоевские вернулись в Россию, Анна Григорьевна взяла в свои руки публикацию и распространение произведений мужа. Однако распространение книг было только частью ее забот о сохранении наследия писателя. Во время пребывания за рубежом Анна Григорьевна вела стенографический дневник, а впоследствии написала очень ценные воспоминания и подготовила к публикации адресованные ей письма Федора Михайловича. В дневнике в гораздо большей степени, чем в ее благоговейных мемуарах, запечатлены его припадки игромании, приступы гнева, конфликты с родственниками и другие повседневные проблемы, дававшие Достоевскому материал для творчества. По письмам можно судить, насколько отчаянно ему приходилось бороться с журналами, редакторами и издателями.

Именно благодаря Анне Григорьевне мы хорошо знаем, как создавался роман «Идиот»: она сохранила три записные книжки мужа, по которым можно восстановить формирование замысла и первые наброски романа. Собираясь возвращаться в Россию, Достоевский опасался долгого таможенного досмотра и намеревался их уничтожить – как уничтожил черновики романа, однако супруге удалось уберечь записные книжки: во время досмотра ребенок Достоевских расплакался, и таможенники не стали долго задерживать семью.

В свой самый плодотворный творческий период писателю приходилось публиковать романы в журналах «с продолжением», не имея по ходу публикации законченного текста. Это был изматывающий процесс, настоящая азартная игра, поскольку оставалось неясно, насколько автору удастся выстроить весь текст в печатавшихся в течение года номерах журнала. Для семьи Достоевских этот период был не лучшим в их жизни. Пока Федор Михайлович лихорадочно сочинял роман – с сентября 1867 года по январь 1869 года, – он вместе с женой постоянно менял свое место жительства, курсируя между четырьмя разными городами (Женева, Веве, Милан, Флоренция). У писателя то и дело случались эпилептические припадки; он срывался и снова отправлялся играть. Их не отпускала бедность. Самым тяжелым испытанием стала смерть маленькой дочери Сони в мае 1868 года. Записные книжки отражают это отчаянное положение писателя. В ранних изданиях сочинений Достоевского заметки к будущему роману аккуратно распределены по восьми планам, за которыми следуют записи для частей второй, третьей и четвертой. Однако более современные издания воспроизводят записи не в виде отдельных планов, а как хаотический набор заметок о сюжете и персонажах, расписанных в длинных абзацах и множестве лихорадочных «NB» на полях. Ряд последовательных заголовков, которые Достоевский давал некоторым из записей, показывает, что он пытался убедиться в том, что роман продвигается в определенном направлении, но эти попытки обычно заканчивались неудачей: «новый и последний план», «новый план», «новый план», «окончательный план», «план на Яго», «опять новый план» [IX, 154–161]. Ни один из «планов» не превышал двух печатных страниц, и содержащийся в них материал по большей части не вошел в окончательный текст романа. Заметки местами весьма примечательны по осмыслению характеров героев, построению сюжета, риторике. В них проводятся тонкие различия, помогающие лучше понять роман. Например, автор выделяет три вида любви, выраженных в образах трех главных мужских персонажей: «1) страстная непосредственная любовь, Рогожин; 2) любовь от тщеславия, Ганя; 3) христианская любовь, князь» [IX, 220]. Или проводит различие между изображением положительно прекрасного («невинного») человека у себя самого и у Сервантеса или Диккенса, замечая, что Дон Кихот и Пиквик «смешны» [IX, 239].