Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР, 1933–1945

В Эстонии центральной фигурой движения сопротивления стал Ю. Улуотс, вокруг которого собрался так называемый Комитет актуальной истории. Наряду с ним существовал ряд более мелких групп сопротивления, поддерживавших связь с дипломатами бывшей Эстонской Республики в Финляндии и Швеции. Отличительной особенностью ситуации в Эстонии были ожидания помощи от Финляндии. Германские власти осознавали это и рассматривали финскую пропаганду как «враждебную», несмотря на то что Финляндия была союзником Германии. Деятельность несоветского подполья в Эстонии была ослаблена арестами его деятелей в апреле 1943 г. В июне 1944 г. она была возрождена — был создан Национальный комитет Эстонской республики, который поставил своей целью создание временного правительства в период между отступлением германских и вступлением советских войск. Один из эстонских политических лидеров Ю. Улуотс ставил целью удержание фронта в Эстонии с помощью эстонских частей вермахта и СС вплоть до краха Германии, чтобы затем на мирной конференции добиться для Эстонии самостоятельности. 18 сентября 1944 г. (за несколько дней до вступления Красной армии в Таллин) Ю. Улуотс и его соратники предприняли попытку провозглашения независимости Эстонии. Было создано «правительство» во главе с О. Тийфом. Деятельность «правительства» была прекращена вступлением 22 сентября 1944 г. в Таллин Эстонского стрелкового корпуса РККА, после чего «правительство» бежало в Швецию[827].

В целом несоветское подполье в Прибалтике было достаточно пассивным. Германские власти отмечали, что оно выражалось в основном в уклонении от выполнения норм производства продукции[828], а также от трудовой мобилизации. Например, в Литве в начале 1942 г. было заполнено только 5 % от первоначальной квоты мобилизованных на работу (100 тыс. человек). Тем не менее к июлю 1944 г. оккупантам удалось вывезти на работу в Германию 75 тыс. литовцев, 35 тыс. латышей и 15 тыс. эстонцев[829]. Часть эстонцев бежала от мобилизации на германскую военную службу в Финляндию (считается, что таких было до 5 тыс. человек)[830]. В сентябре — начале октября 1944 г. значительная часть населения Риги скрылась от организованной оккупантами «эвакуации» в подвалах и на чердаках, уходила в лес и на хутора[831].

Развитию антигерманского сопротивления на оккупированной территории СССР мешали несколько факторов. Во-первых, часть общественности продолжала надеяться на перемены в политике оккупантов. В Белоруссии местные националистические круги рассчитывали на то, что в этом регионе будут созданы структуры, аналогичные Русскому комитету и Русской освободительной армии (очевидно, они надеялись, что такие структуры будут реально действующими, а не фиктивными, как Русский комитет и РОА). К июлю 1943 г. в Латвии распространялись спекуляции о том, что германские власти «вследствие дальнейших потерь [на фронте] будут вынуждены пойти на уступки по отношению к малым народам». В листовке, озаглавленной «Протест рейхсканцлеру Германии против уничтожения балтийских народов», от имени «панбалтийского» движения выдвигалось требование изменить германскую политику в Прибалтике, в том числе удалить от власти балтийских немцев и ликвидировать германскую администрацию (очевидно, оставив лишь «местное самоуправление»). В ноябре 1943 г. в Латвии призыв латышей десяти возрастов на военную службу рассматривался как повод для «извлечения политической выгоды» в отношениях с германскими властями — «Латышский легион» воспринимался как «жертва латышского народа… за которую он должен быть вознагражден автономией»[832].

Во-вторых, мешала боязнь репрессий со стороны германских властей. Хотя и утверждалось, что «немцев ненавидят в Эстонии», эстонцы сетовали, что изгнать оккупантов они не могут, так как «эстонский народ не так многочислен». С другой стороны, у части населения оккупированной территории СССР германские власти смогли воспитать сильный страх перед возвращением советской власти. Советская разведка отмечала, что «население частично верит этой пропаганде, а пленные… боятся убегать из плена». В январе 1943 г. в Ростовской области отмечался «огромный страх мести со стороны большевиков», подогреваемый германской пропагандой. В Прибалтике в начале 1943 г. во всех кругах населения ходили слухи о «предполагаемом возвращении большевиков» и делались «печальные выводы» о судьбе латышского народа. Солдаты-эстонцы, воевавшие в коллаборационистских формированиях, боялись попасть в советский плен, так как верили рассказам немецких офицеров о том, что «русские в плен не берут»[833]. Советская разведка отмечала, что в Крыму сотрудничество крымских татар с германскими властями осуществлялось «меньше за совесть и больше за страх». Некоторые крымские татары боялись прихода Красной армии, думая, что «советская власть им не простит их измены и предательства». Оккупанты активно спекулировали на таких страхах[834].