Создатели и зрители. Русские балеты эпохи шедевров

С его балетами после смерти автора она — открыв счет советским «редакциям» — обошлась еще хуже.

Глава 5. Рождение театра

Публика петербургского балета второй половины XIX века была более или менее постоянной. Создался уникальный театральный симбиоз. Можно уверенно говорить о механизме зрительских ожиданий. И Петипа столько же зависел от него, подчиняясь, сколько его и создавал.

Об этом механизме и пойдет речь.

1. «Баядерка»

Салтыков-Щедрин не любил балет и в нем не разбирался. Ему, как уже говорилось, что «Наяда и рыбак» Перро, что «Золотая рыбка» Сен-Леона — разницы никакой («Как их вообще можно сравнивать!» — воскликнет балетный историк или просто просвещенный любитель балета). Все одно: «язва общества». Салтыков-Щедрин писал о балете:

«Я люблю балет за его постоянство. Возникают новые государства; врываются на сцену новые люди; нарождаются новые факты; изменяется целый строй жизни; наука и искусство с тревожным вниманием следят за этими явлениями, дополняющими и отчасти изменяющими самое их содержание — один балет ни о чем не слышит и не знает».

Ядовитое обаяние цитаты неоспоримо. К тому же в советской науке демократические классики 1860-х были «начальством», а начальство всегда право. Советские балетные исследователи цитату подхватили и превратили в научную аксиому. «Балет консерватор по преимуществу, консерватор до самозабвения», — к этому утверждению подгонялись факты и выводы. Советские исследования по истории балета были лишь обширным комментарием к словам Щедрина. Нечто замкнутое, застывшее, не отвечающее на внешние раздражители. И конечно же, с культурной точки зрения бессмысленное. Таким представал петербургский балет второй половины XIX века в книгах и статьях советских историков (даже самых лучших). С единственным исключением, сделанным для идеологически доброкачественного Жюля Перро, — но, как мы покажем далее, и ему придумал и «сделал карьеру» патриарх советского балетоведения Юрий Слонимский.

В действительности все обстояло ровно наоборот. Русский балет гнался за модой и старался быть современным. Балетоманы уже и тогда над этим добродушно посмеивались, а лучше всех, как всегда, высказался острослов Скальковский: «Начал Лессепс строить в Египте Суэцкий канал — у нас г-н Петипа ставит сейчас „Дочь фараона“; генерал Черняев принялся колотить среднеазиатских ханов — „Конек-Горбунок“ изображает те же манипуляции на балетной сцене; поехал Дон Карлос воевать с испанцами — а тут сейчас идет „Дон Кихот“; россияне захотели отнимать у англичан Индию, не имея о ней понятия, — наш неутомимый балетмейстер наглядно знакомит будущих завоевателей, а ныне гвардейских поручиков с Индией при помощи „Баядерки“; черногорцев, геройски поднявшихся на помощь восставшей славянской братии, он прославляет в „Роксане“».

Это была эпоха, когда слово «прогресс» было у всех на устах. Прогресс вторгался повсюду, сжимал пространство и ускорял время железными дорогами, первыми линиями метро и конок, сигналами телеграфа. У многих от этой гонки кружилась голова и сводило желудок: было страшновато. Многие предпочитали спасение от действительности.

От прогресса можно было бежать. Недаром в викторианской Англии расцвел жанр сказки, а движение Arts and Crafts в 1880-е принялось замедлять индустриальный бег времени ручным ремеслом.

Прогрессу можно было с восторгом отдаться.

У русского балета был свой, третий путь — сделать турбулентную «современность» уютной, не страшной. Балет не отшатывался от «злобы дня». Он ее укрощал, украшал и приручал. Проклятые «вопросы», что трясли русское общество, в балете принимали форму сказочных мелодрам, обставленных пышно и тесно, как тогдашние гостиные, где не протиснуться было среди мягких пуфиков, козеток, диванчиков, манивших присесть, прилечь, отдохнуть, и где густые тропические растения в кадках намекали, что здесь — не север, Россия, а страна вечного лета.

Не только «ножки» манили всех этих высокопоставленных петербургских мужчин в балетные кресла и ложи. Это была своего рода терапия, обращавшая заботы трудного дня — в сказку. Расслабляющий интеллектуальный массаж. После него особенно приятно было отправиться ужинать.

Сен-Леон и Петипа, в конце концов, были вовсе не единственными, кто находил вдохновение в ежедневных газетах. Свою «Аиду» Верди, например, написал на открытие Суэцкого канала, который Петипа уже почтил «Дочерью фараона». Жюль Верн отозвался на арктические экспедиции Норденшельда романом «Найденыш с погибшей „Цинтии“». Петипа — по тому же случаю — преподнес петербургской публике балет «Дочь снегов».

Это с одной стороны.