Спецслужбы СССР в тайной войне

Уильям Кейси — директор ЦРУ, член правительства США, Совета национальной безопасности и Рабочей группы по национальной безопасности — писал: «Я считаю, что в наше время очень важно понять, насколько нужны разведка, тайные операции и организованное движение сопротивления… Их успешность подсказывает нам использование диссидентов против мощных центров и тоталитарных правительств» (цитируется по книге П.Швейцера «Победа». Минск, 1995. С.43).

Все это вписывалось в более позднюю доктрину Рейгана — план поддержки антикоммунистических выступлений во всем мире.

Писателя Александра Солженицына следует отнести к самой серьезной категории врагов режима. Всемирно известным он стал после того, как ему в 1970 году в Стокгольме была присуждена Нобелевская премия по литературе. В своих работах он обличал сталинские трудовые лагеря. Однако свое отношение к Советской власти, пожалуй, наиболее открыто он высказал в своем стихотворном произведении «Пир победителей», полном нескрываемой ненависти к советскому строю. В нем Солженицын объявил выдумкой подвиги Александра Матросова, Зои Космодемьянской, Олега Кошевого. Разнес «в пух и прах» весь командный состав армии.

Я тогда посоветовал собрать писателей Москвы и почитать им выдержки из этой книги. Но К. Симонов и А. Твардовский возражали: «То, что из рук КГБ, мы читать не будем». И ушли от этого вопроса. Хотя эту поэму, насколько мне известно, Симонов и Твардовский видели и даже помогали ее редактировать. По нашим материалам, Солженицына раза два приглашал генеральный прокурор и предупреждал, что он нарушает существующие законы и может быть привлечен к судебной ответственности.

Во время Великой Отечественной войны Солженицын был на фронте в рядах Красной Армии и не проявил себя как настоящий патриот. В напряженной обстановке, какой является война, совершенно ясно, что власти вводят строгую цензуру и карают за проявления безответственности. В 1945 году Солженицын был арестован за пораженческие настроения и за то, что в своих письмах расхваливал немецкую армию и немецкую технику. Поэтому, я считаю, был Солженицын осужден совершенно логично и с полным основанием. Другое дело, в каких условиях он оказался. Однако нельзя забывать, что жестокость и беспощадность лагерей позже были подвергнуты осуждению со стороны самой партии.

В те дни, когда постепенно открывались ворота лагерей, высшему партийному руководству в Москве было ясно, что все то страшное, что пришлось пережить заключенным в этих лагерях, найдет свое отражение во многих областях, и в сфере культуры тоже. И так же хорошо руководство страны понимало, что если все эти чувства открыто не будут высказаны, то они, так или иначе, все равно выйдут на поверхность, но подпольно и в намного более напряженных обстоятельствах.

Что касается Солженицына, то вначале внимание общественности привлекла его небольшая повесть под названием

«Один день Ивана Денисовича». В 1962 году она была опубликована в журнале «Новый мир». Реакцию на ее появление решительно нельзя было считать однозначной.

Повесть Солженицына увидела свет, по моему мнению, благодаря Алексею Аджубею. Это он рекомендовал рукопись своему тестю Хрущеву, а позже и журналу «Новый мир».

В предисловии к повести писатель Александр Твардовский сравнивал Солженицына с Л.Н. Толстым, чем подлил масла в огонь развернувшихся вокруг повести споров.

Особенно коробило советского читателя той поры употребление в этой повести лагерного жаргона и нецензурных слов. Толстой всегда считался вершиной классической прозы, и сравнение с ним Солженицына представлялось преувеличенным и неприятно воспринималось даже теми, кто считал саму публикацию повести большим шагом вперед.

«Один день Ивана Денисовича» был даже выдвинут на соискание Ленинской премии. Это известие вызвало новый взрыв споров. Через пару дней в «Правде» появилось уточнение, где говорилось, что предыдущая статья была лишь частью литературной дискуссии, а вовсе не окончательно принятым решением.

К решению по повести Солженицына я как председатель КГБ никакого отношения тогда не имел. И вообще такая тема, как лагерный язык и лагерный быт, меня совсем не интересовала. Все эти слова я каждый день читал в получаемой почте, так как мне постоянно приходилось заниматься жалобами и реабилитациями, поэтому и книгу Солженицына я воспринял не столько как литературу, сколько как политический акт. Да, в прошлом происходило такое, что не должно повториться, и теперь было самое время разобраться со всем этим открыто.

Тем не менее, с точки зрения нашей работы публикация повести Солженицына породила ряд новых проблем. Людской гнев обернулся не против тех, кто был во всем виноват, не против наших предшественников, а против нас, хотя именно мы старались исправить старые ошибки и не делать новых. Конечно, подобные размышления никому из нас не поднимали настроения, но я оставался в стороне и ждал, как отреагирует Политбюро.

КГБ в суждениях Солженицына всегда представлялся неисправимым злом, и виноватыми были одни только чекисты. Даже прежде всего чекисты.