Спецслужбы СССР в тайной войне

— Как ты сам понимаешь, чувствуешь и видишь, положение в стране трудное, — начал он на ощупь. — Запустили мы заботу о простом народе, забросили партийный актив; много проявлений несогласия, — признал он самокритично.

Отношения, которые сложились у нас с ним до той поры, были приятельскими, но в определенной мере и официальными, так, что идти прямо к сути дела он не мог.

Поэтому остановился именно там, где и намеревался: надо созвать пленум Центрального Комитета и освободить Никиту Сергеевича от его поста.

Я отреагировал так, как в тот момент считал правильным: по сути дела — никак. Сказал, что надо подумать, все взвесить, посоветоваться, а уже потом решать. На том мы и разошлись.

Однако мне самому для размышлений много времени не требовалось. Я понимал, о чем идет речь, и внутренне разделял стремление добиться перемен. Ведь никто не хотел вернуться к сталинским порядкам, а, наоборот, установить коллективные формы руководства и совершенствовать их.

Мой следующий разговор с Брежневым проходил уже при участии членов Политбюро Подгорного и Шелепина. Предмет обсуждения был намного конкретнее: обсуждались практические вопросы обеспечения всей акции со стороны КГБ.

Согласно результатам предварительных разговоров главных действующих лиц и одновременно высших деятелей антихрущевской оппозиции Брежнева и Подгорного предложение о замене первого секретаря должно было получить значительную поддержку у большинства членов ЦК, а также и в самом Президиуме.

Оставалось еще два момента: определить время, место и способ действий и одновременно получить поддержку плана со стороны министра обороны Малиновского. Никому не хотелось оказаться под конец в положении Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова. Хрущев все же был Верховным Главнокомандующим, и хотя открытое столкновение с ним было в высшей степени неправдоподобным, тем не менее и такой вариант до последней минуты исключать было нельзя.

О конкретных договоренностях между политиками я не имел четкого представления, хотя через наше Девятое управление, занимавшееся охраной членов правительства, был осведомлен о большей части их встреч. Но я не был членом Президиума, а поэтому и в формировании оппозиции активного участия не принимал.

Весной 1964 года первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев отмечал свое семидесятилетие. По этому торжественному случаю к нему приходили с поздравлениями все руководящие советские представители. Десятками поступали юбиляру в Москву послания и из других стран социалистического содружества, от глав государства и их партийных руководителей, а также от многих государственных деятелей со всего мира.

В бесконечных тостах, в приветственных речах заслуги Никиты Сергеевича Хрущева высоко оценивались и восхвалялись. Да и как же иначе? Круглая дата не располагает к объективному глубокому анализу, а уж к разбору конфликтных политических моментов — тем более.

Тех, кто знал в тот момент, что семидесятилетие Хрущева станет его последним торжеством на посту высшего государственного и партийного деятеля, было пока не очень много. Я же относился к группе посвященных. Я слушал оды в честь юбиляра, неумеренные восхваления, в частности, Брежнева, и пытался одновременно читать по лицам, что же на самом деле все эти люди чувствуют.

Вел я внутренний разговор и со своей собственной совестью.

Это правда, что Н.С. Хрущев во многом мне в жизни помог. И я никогда не забывал всего, что он для меня сделал. Мое тогдашнее неприятие касалось лишь его более позднего политического развития, а именно оно заслуживало и неприятия, и отзыва с должности.

Круг посвященных постепенно разрастался, однако все еще не существовало конкретного плана и единой стратегии действий. Вопросы, что делать, а главное — как дальше действовать, не выходили целыми днями из головы Брежнева.

Однажды он снова мне позвонил и попросил зайти: хочет, мол, обсудить один практический вопрос. Вскоре я был в его кабинете.

В это время Хрущев собирался с визитом в Швецию и, как уже стало традицией, намеревался ехать туда всей семьей — сначала поездом до Ленинграда, а оттуда на корабле по морю.

Предложение Брежнева прозвучало весьма ясно: «Что, если бы КГ Б задержал поезд Хрущева при его возвращении из Ленинграда где-нибудь у Завидова и изолировал первого секретаря?»

При таком варианте вступление в должность нового «первого» прошло бы в обстановке полной безопасности. Разумеется, в то время Леонид Ильич, будучи вторым секретарем ЦК КПСС, уже понял, что тем новым, кто заменит Хрущева, будет именно он. Однако он хорошо расценивал и свои возможности, а потому по мере приближения решающего момента его страх перед Никитой Сергеевичем нарастал.

Предложение Брежнева меня неприятно удивило. Даже если бы в конце концов группа Президиума остановилась именно на таком варианте (в чем я вовсе не был уверен), наши действия были бы совершенно противозаконными и вызвали осуждение во всем мире.

Я быстро взвесил все «за» и «против» и ответил, что с таким решением согласиться не могу.