Справедливый приговор. Дела убийц, злодеев и праведников самого знаменитого адвоката России

Несомненно, что и он в этот вечер гулял на Екатеринославской улице. Притом весьма важно, что он никакого общего, особенно уединенного от всех прочих знакомых разговора с Князевым отдельно не вел. Он также участвовал в общей беседе, гулял по скверу, заходил в ресторан. Правда, он расстался с этими лицами раньше 11 часов, но, во всяком случае, один из них, Тимофеев, свидетельствует, что в лавках горели огни, когда он окончательно довел его после встречи домой и при этом пригласил зайти в погребок выпить вина или пива, но тот отказался.

Затем, другие свидетели говорят, что он ужинал и ночевал дома. Правда, вырвать из этого времени около часу возможно, возможно также в течение часа совершить то преступное деяние, в котором его лично обвиняют. Но здесь, как по отношению к нему, так и по отношению к Князеву, прошу обратить внимание на то, с какой экономией они должны были пользоваться всякой минутой и твердо знать, что у них есть определенный час, в который они должны совершить преступление.

Покойный Лебедев до конца 9-го часа, несомненно, был жив; несомненно, он, поужинавши, гулял по галерее с приставом, которому сообщал имена владельцев лавок, и, только отправивши на железную дорогу рабочего Омельченко с письмом и для встречи своего внука, он отделился от всех и вошел в свою лавку. В это время сторожа ни Иванова, ни Князева около лавок не видели. Очевидно, они должны были знать, что в это именно время неудобно приходить; они должны были знать, что он будет гулять с приставом и что останется один час, в который тот будет в лавке один.

Сторожа садятся пить чай: совершается какая-то благоприятная вещь для убийц. Все сторожа, которые должны ходить кругом, в этот только день собираются у ворот пить в неположенное время чай и сидят вместе. Мало того, кроме одного неявившегося и, кажется, непривлеченного ни разу к уголовному делу сторожа Погорелова, прочие даже утверждают, что при этом тщательно были затворены двери из коридора в ворота. Таким образом, сидящим внизу на площадке в этот раз представлялась полная невозможность видеть человека, который проходил бы по коридору в свою лавку.

Вот момент, в который Иванов, будучи уверен, что Омельченко дома нет, что он не только понес письмо на вокзал, но непременно там останется столько времени, сколько нужно, чтобы не только встретить поезд, но и пробыть до отъезда последнего пассажира, чтобы убедиться, нет ли Ефима Лебедева, — Иванов смело идет, уверенный, что в этот именно день все сторожа соберутся у ворот пить чай, уверенный, что именно в этот день пьющие у ворот чай закроют двери из коридора и не будут видеть того человека, который пройдет по коридору. Со смелостью, с полным убеждением, что никто не помешает ему, он один, или в сопровождении Князева, идет к лавке и отворяет дверь, уверенный, что шум, который раздастся, не будет слышен.

Останавливаюсь. Шум этот, говорят, не мог быть так громок, как теперь: указывают на разницу в дереве летом и зимой; но один из экспертов показал, что истинная причина стука не в дереве, а в дребезжании стекол. Дребезжание не могло быть тогда и теперь.

Итак, Иванов должен был быть уверен, что этот шум из лавки не будет слышен сторожами.

Говорят, его трудно было слышать в этом месте, так как улица эта проезжая и в эту ярмарочную пору здесь проходят обозы. Но согласитесь с другим фактом: сторожа, поставленные для охранения известного имущества в известном месте, обладают специальным слухом; их слух настолько применился, что они легко различают, при множестве посторонних звуков, звуки, происходящие от предметов, им вверенных. В этом отношении они напоминают собою обер-кондуктора во время хода поезда. Нам кажется, что идет постоянный шум, совершенно одинаковый; однако бывают случаи, что при этом шуме обер-кондуктор различает, что происходит что-то особенное, и выбегает счастливо потому, что происходит шум, соответствующий порче поезда; он слышит особенный звук, а не тот, который мы, обыкновенные пассажиры, слышим. Точно так же люди, стоящие близко к известному предмету, свои особые звуки умеют отличать.

Каким образом этот человек идет смело к своей лавке, уверенный, что, как он ни будет шуметь, — его не услышат?

Затем, он должен явиться туда и быть уверенным, что дальнейшая работа произойдет без всякой помехи.

Положим, производились опыты, и оказалось, что стука при открытии потолка и забивании его не слышно с того места, где сидят сторожа. На это я скажу следующее. Для того, чтобы этот опыт был произведен как следует, нужно было изолироваться в этом отношении таким образом, чтобы звуки эти производились в то же самое время и, сравнительно, при таком же движений по улице. Нет сомнения, если в 15–20 лавках будут колоть сахар, никто не обратит на это внимания, потому что днем звуки будут исходить, не возбуждая подозрения. Но ночью малейший шум слышен, и малейший шум, происходящий в здании, в котором нет жизни, наводит всегда на сомнение.