Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть II: лето 1907 – март 1917 года

Стефании Петровской было тогда около 24 лет, она была дворянкой, уроженкой Одессы, в 1902 г. окончила там гимназию, затем полтора года училась на Высших женских курсах, пока они не были закрыть^[144]. В сентябре 1906 г. отправилась в Москву и очень скоро вместе с группой молодежи была привлечена к переписке (то есть ранней стадии дознания) на основании сообщения начальника Московского охранного отделения от 2 октября, «из коего видно, что названные лица занимались антиправительственной деятельностью, и результат обыска, при коем обнаружена нелегальная литература»^[145]. Впрочем, в феврале 1907 г. «за отсутствием достаточных данных для представления ее к административному взысканию из-под стражи освобождена»^[146] . И вскоре оказалась фигуранткой нового дела, по которому в начале 1907 г. была сослана в Вологодскую губернию на два года, сначала в Тотьму, а в январе 1908 г. переведена в Сольвычегодск.^[147] Суть ее провинностей четыре года спустя не могли толком определить и сами жандармы, отметившие в справке на нее, что она «при том же [Московском – Сост.] управлении (в котором году, из дел не видно) была вновь привлечена к переписке в порядке охраны, по окончании каковой выслана в административном порядке в Вологодскую губ. на два года»^[148] В Тотьме она стала гражданской женой ссыльного Павла Трибулева, который осенью 1908 г. тоже получил разрешение перебраться в Сольвычегодск^[149]. Знавшая ее в 1912 г. Э. Г. Беккер вспоминала, что Стефания Леандровна была «очень интересной статной женщиной с милым матовым цветом лица и русыми волосами. У нее был прекрасный грудной голос, часто она пела. Мне особенно нравились песни о реке Волхове и песнь варяжского гостя из оперы „Садко“. Ее звали Стефа»^[150]. Неизвестно, что происходило между ней, Трибулевым и Джугашвили в Сольвычегодске (на упомянутом выше собрании июньской ночью у костра на берегу реки была она и Джугашвили, однако не было Трибулева^[151]), но по окончании срока ссылки летом 1909 г. Петровская отправилась в незнакомый ей прежде Баку, куда после побега вернулся Коба. Весной 1910 г. они были арестованы вместе как гражданские муж и жена.

Слухи о том, что Коба готовит побег, циркулировали на Кавказе еще весной. 1 мая бывший гимназист Владимир Тер-Миркуров, в тот момент находившийся в Москве, в письме к Степану Такуеву в Киев среди прочих околопартийных новостей сообщил, что «Сосо (Коба) пишет из ссылки и просит прислать денег на обратное путешествие» (см. гл. 18, док. 6). А. В. Островский почему-то счел возможным трактовать эту фразу таким образом, что Коба писал непосредственно Такуеву и Тер-Миркурову и ждал денег от них^[152], что, конечно же, неверно. Ни тот, ни другой не принадлежали не только к близкому кругу доверенных лиц, осведомленных о делах Бакинского комитета большевиков, но и вряд ли относились к числу знавших Кобу лично, а Такуев и вовсе был членом «Дашнакцутюна». Тер-Миркуров просто передавал дошедшие до него слухи: в Закавказье судачили о предполагаемом побеге Кобы. Сомнительно, учитывая конспиративный опыт Джугашвили и его соратников, чтобы это была реальная информация о готовящемся побеге. Скорее это было то, чего все ожидали от Сосо-Кобы, ведь на Кавказе и позднее бытовали преувеличенные истории о числе его побегов из тюрем и ссылок.

Иосиф Джугашвили бежал из Сольвычегодска 24 июня 1909 г.^[153] (см. док. 19). Существуют два противоречащих друг другу рассказа о том, как это было сделано, Татьяны Суховой и М. П. Крапивиной^[154]. Сухова была ссыльной и помогала устроить побег, находилась среди провожавших Кобу. Крапивина – сольвычегодская обывательница из интеллигенции, претендовавшая на соучастие и осведомленность. Крапивина утверждала, что на побег среди земских служащих была собрана весьма значительная сумма в 70 рублей, которую ее муж передал Джугашвили под видом карточного выигрыша, «а за городом, в деревне, у учительниц был ему приготовлен сарафан, и Иосиф Виссарионович, переодевшись крестьянкой, бежал»^[155]. Обе детали театрально нелепы. Не было никакой необходимости устраивать инсценировку с картами, когда сама же Крапивина рассказывала, что ее муж встречался с Джугашвили в клубе, что Джугашвили бывал у них в доме, затруднений с передачей ему денег быть не могло. Тем более несуразно и бессмысленно преображение усатого грузина в крестьянку. Очевидно, М.П.Крапивина, делившаяся воспоминаниями в декабре 1944 г., руководствовалась повествовательными приемами, сложившимися к тому времени в советских пропагандистских рассказах о подпольщиках, будто бы ловко и эффектно водивших за нос жандармов. Что касается придуманной ею истории с переодеванием в сарафан, то трудно не увидеть в ней парадоксальный отголосок запущенной самими большевиками пресловутой истории о якобы бежавшем в октябре 1917 г. в женском платье А. Ф. Керенском. В сознании простодушной провинциальной рассказчицы запечатлелась идея, что побег должен быть обставлен переодеванием в женскую одежду.