Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга

Это неизбежное ужасное последствие жизненной игры. Иметь статус означает быть выше. Мы постоянно стремимся переделать мир таким образом, чтобы наша игра оказалась наверху, все время рассказывая лестные для нас истории о нашей безукоризненной добродетельности. Из этого надо вынести один урок, который многим непросто принять: никогда не верьте группам, которые утверждают, что просто хотят «равенства» с соперниками. Неважно, что они говорят, неважно, во что они верят, – равенства они не хотят. Они плетут волшебные фантазии о справедливости для всех, но эти фантазии – ложь.

19. Тирания кузенов

Статусные игры – крепкие организмы. Иногда кажется, что они обладают собственными умом и волей, способными подчинять себе игроков. Охотники на сатанистов стали марионетками своей игры, впитав ее дикие иллюзии и выйдя в мир, чтобы сражаться от ее имени. Благодаря их верной службе игра набрала силу. То же произошло, когда участники группы «Хорошие матери, сомневающиеся в вакцинах» ополчились на Маранду Динда, а члены сообщества The Well – на Марка Итана Смита; они делали это, подчиняясь организму игры. Никакой игрок сам по себе не был способен начать и прекратить травлю. Это выглядело так, будто сама иммунная система игры воспламеняла умы игроков. Под этой странной властью группа действовала как единое целое, выдавливая чужеродное тело.

Власть игры над игроками усиливается, когда она переходит в режим войны. Связи между игроками становятся прочнее. Это было продемонстрировано в ходе множества исследований. Анализ социальных связей между ветеранами Второй мировой войны выявил, что люди, воевавшие бок о бок, поддерживают крепкие личные связи даже 40 лет спустя. Связь еще сильнее, если их подразделения понесли потери, – это позволяет предположить, что «чем больше социальная угроза, тем крепче социальные связи». В ходе другого исследования ученые сканировали мозг китайцев, зачитывая параллельно текст об угрозе со стороны Японии. Был отмечен «высокий уровень нейронной синхронизации» испытуемых. Такая сплоченность помогла им быстрее координировать выполнение заданий в группе. Более тесные взаимосвязи внутри игры делают ее эффективнее: мир отдельной личности уменьшается, а мир группы расширяется, и она может лучше защищать себя от нападения.

Этот цементирующий режим войны включается и тогда, когда надо завоевать статус. Мы можем видеть это на примере поведения людей, охваченных единым порывом, как это было во время «сатанинской паники», сумасшедшая энергия которой, казалось, возникла в основном за счет предлагавшихся наград. Исследования подтверждают, что группы возможно сплачивать таким образом – для нападения и защиты. Например, достаточно было наградить одну из групп испытуемых транзисторным радиоприемником для того, чтобы зафиксировать в ней рост сплоченности и внутригруппового фаворитизма[45]. «Возможность обретения ресурсов» была расценена как «мощный контекст, сплотивший группу». Примерно так мы ведем и настоящие войны. Мы защищаем себя от атак и атакуем других; оба действия требуют слаженного сотрудничества, и режим игры, обеспечивающий тесную сплоченность, им только на пользу.

Когда игра набирает обороты, отдельные игроки начинают объединяться друг с другом, и власть иллюзий растет. Мы всё больше теряемся в них, подчиняемся им и служим. При этом никто из отдельных игроков не контролирует процесс сплочения. Жутковато, но это просто случается. Мы начинаем принуждать себя и других. Виной тому одна из самых парадоксальных черт статусных игр и доисторических племен, где они зародились: на самом деле не существует человека, который мог бы по-настоящему все контролировать. В нашу эпоху президентов, королев, пап римских, знаменитостей, селебрити-активистов и генеральных директоров очень просто сделать вывод, что подчинение лидерам – естественная составляющая жизни. Но это не так. Хотя сообщества охотников и собирателей строились вокруг иерархий, их общинами редко управлял один «большой человек». Антрополог профессор Кристофер Боэм пишет, что «иногда мудрый человек мог получить статус временного или постоянного лидера группы. Однако ожидалось, что он будет вести себя скромно, потому что стиль лидерства в таких обществах допускал лишь такую модель поведения: лидер внимательно выслушает мнение каждого, а затем деликатно поможет претворить в жизнь консенсуальное решение, если о нем удалось договориться. Это могли быть решения о дальнейших действиях или о том, что группа примет меры против того, кто заметно отклонился от ее правил. Но лидеры не определяли ничего самостоятельно, решение принимала вся группа». И именно за группой, а не за одним человеком оставалось право окончательного решения.