Страницы жизни русских писателей и поэтов

Затрагивая темы любви, состояния природы, собственных переживаний и ощущений, Фет не касался социально-политических проблем, а придерживался позиций "чистого искусства". Это давало повод для упреков со стороны революционных демократов: Некрасова, Добролюбова, Чернышевского и др.

По идейным соображениям "Современник", "Русское слово" и "Русский вестник" перестал печатать Фета, но это не означало отрицание его таланта. Н.Г.Чернышевский в своих высказываниях и статьях не раз подчеркивал изящество лирики Фета. В 1863 году, будучи узником Петропавловской крепости, в черновике романа "Повесть в повести" он поставил Фета на второе место по значимости поэзии после Некрасова. "Могу сказать мое мнение, – говорилось в черновике, – г. Фет – не Гете, далеко не Лермонтов; но после одного из нынешних наших поэтов, он даровитейший из нынешних наших поэтов. У него много пьес, очень милых. Кто не любит его, тот не имеет поэтического чувства".

На волне критики Фета, спустя время, Чернышевский иначе отзовется о его пьесах "очень милых": "… Только все они такого содержания, что их могла бы написать лошадь, если бы выучилась писать стихи, – везде речь идет лишь о впечатлениях и желаниях, существующих у лошади, как у человека. Я знавал Фета, он положительный идиот: идиот, каких мало на свете. Но с поэтически талантом".

Досталось Фету и от М.Е.Салтыкова-Щедрина, причислившего его к "второстепенным поэтам". В рецензии на собрание его стихов, критик был беспощадным: "Этот мир неопределенных мечтаний и неясных ощущений, мир в котором нет прямого и страстного чувства, а есть только первые стыдливые зачатки его, нет ясной и сформированной мысли, а есть робкий, довольно темный намек на нее, нет живых и вполне определенных образов, а есть порою привлекательные, но почти всегда бледноватые очертания их. Мысль и чувство являются мгновенною вспышкой, каким-то своенравным капризом, точно так же скоро улегающимися, как и скоро вспыхивающим; желания не имеют определенной цели, да и не желания это совсем, а какие-то тревоги желания. Слабое присутствие сознания составляет отличительный признак этого полудетского миросозерцания".

Многие любители поэзии того времени считали, что в стихах Фета изобилует "непонятность" и "нетрадиционность". В письме к В.И.Штейну поэт писал: "Если у меня есть что-то общее с Горацием и Шопенгауэром, то это беспредельное их презрение к умственной черни на всех сторонах и функциях. Скажу более. Мне было бы оскорбительно, если бы большинство понимало и любило мои стихотворения: это было бы только доказательством, что они низменны и плохи".

Не пощадили критики и переводы Фета, а проза, из-за "слабости" написанного, вообще не удостаивалась обсуждений. Под таким прессингом поэт растерялся и вновь оказался перед выбором: идти ли дальше дорогой литературы или сменить направление?

5

Поэзия Фета, как считали его современники, не носила следов биографии, а едва просматривались намеки на личную жизнь. Это отмечал и Я.Полонский в одном из писем Афанасию Афанасьевичу. "По твоим стихам, – считал корреспондент, – невозможно написать твоей биографии или даже намекнуть на события из твоей жизни, как нельзя по трагедиям Шекспира понять как он жил, как развивался и проч."

Об этом же в письме от 25 марта 1866 года Тургенев писал Фету: "Все Ваши личные, лирические, любовные, особенно страстные стихотворения – слабее прочих: точно Вы их сочинили, и предмета стихов вовсе не существовало".

Друзья ошибались. Говорят, чего не пережил, о том не напишешь. Вернее, написать можно, но в них не будет жизни, страсти, которые сопутствуют настоящему чувству. А они у Фета были.

Еще в студенческие годы Афанасий увлекся девицей Лизой, внешне и внутренне похожей на шекспировскую Офелию. Несмотря на замечание Якова Полонского, что отношения Фета были "романтической и, несомненно, напускной любовью", тем не менее, влюбленный посвятил ей четыре стихотворения. Вот одно из них.

Не здесь ли ты легкою тенью,

Мой гений, мой ангел, мой друг,

Беседуешь тихо со мною

И тихо летаешь вокруг?

И робким даришь вдохновеньем,

И сладкий врачуешь недуг,

И тихим даришь сновиденьем,

Мой гений, мой ангел, мой друг…

Последнее – спустя четыре года.

Офелия гибла и пела,

И пела, сплетая венки;

С цветами, венками и песнью

На дно опускалась реки.

И многое с песнями канет

Мне в душу на темное дно,

И много мне чувства, и песен,

И слез и мечтаний дано.

Этими посвящениями поэт как бы готовил себя к встрече с Александрой Львовной Бржеской. Александра Львовна. Красивая, одаренная, со столичным пансионатским образованием в девятнадцать лет вышла замуж за богатого херсонского помещика Бржеского. На одном из приемов в его доме, Фета представили хозяйке. Они подружились, причем, на многие годы. Как-то Бржеские прислали Фету цветы и ноты. Он был настолько взволнован подарком, что тут же написал стихотворение.

Откуда вдруг в смиренный угол мой

Двоякой роскоши избыток,

Прекрасный дар, нежданный и двойной, -

Цветы и песни дивный свиток?

Мой жадный взор к чертам его приник,

Внемлю живительному звуку,

И узнаю под бархатом гвоздик